История Российского флота

Зимняя кампания на море 1828-1829 гг.

admin — Sun, 14 Mar 2010 11:37:32 +0000

С падением Варны и расположением армии на зимних квартирах, Черноморский флот постепенно отрядами был отправлен в Севастополь для устранения дефектов, за исключением нескольких мелких судов, оставленных брандвахтами в занятых крепостях, и фрегата «Штандарт» с корветом «Язон», назначенных в крейсерство у Босфора для наблюдения за противником.
11 ноября из Севастополя был выслан в Варну отряд контр-адмирала Кумани в составе кораблей «Пимен» и «Иоанн Златоуст», фрегата «Рафаил» и брига «Ганимед».
Главною задачею этого отряда была блокада Босфора для недопущения выхода турецкого флота в море. Инструкция контр-адмиралу Кумани была совершенно тождественна с предыдущей вице-адмиралу Мессеру, в особенности в отношении условий принятия и уклонения от боя с неприятелем'^9.
Однако впоследствии, принимая во внимание опасность плавания зимою у Босфора, Грейг предписал Кумани, чтобы он «с главными силами находился наиболее в Варне и только по временам посылал фрегат и бриг для осмотра пролива». Таким образом, сам Грейг, из боязни потерять суда, совершенно определенно отменил выполнение главной поставленной флоту задачи.
Поэтому Кумани не оставалось ничего более, как выполнение последнего пункта предписания — «содействовать командующему войсками в Варне во всем, что может способствовать безопасности крепости, и вообще исполнять все то, что по военным обстоятельствам окажется нужным».
Правильно оценив стратегическую обстановку, Кумани подал блестящую идею внезапного захвата Сизополя, почти неукрепленного турками, но представлявшего хорошую базу для действий флота в будущем году, в особенности вследствие своей близости к Босфору240. 13 ноября Кумани прибыл в Варну.
Генерал Рот, указав на попытки нападения турок от Айдоса на Праводы, главный пункт сосредоточения русской армии за Дунаем, просил его, для отвлечения сил неприятеля к Бургасу, сделать демонстрацию в Фаросском заливе и собрать сведения о всех укрепленных турками пунктах и удобных для высадки местах.
19 ноября отряд снялся с якоря, но, вследствие штормовых погод, только 28-го подошел к Ми-семврии. Осмотрев укрепления и сделав промер рейда, отряд подошел к острову Св. Анастасий, которым и завладел, для убеждения неприятеля
342
в желании своем утвердиться в Фаросском заливе. На острове был взят в плен гарнизон из 90 чел. и захвачены 2 медные пушки, но главное, что достигалось этим взятием, было осведомление начальника отряда, посредством опроса пленных турок, монахов монастыря, расположенного на острове, и греков, относительно силы и состояния обороны всех укрепленных пунктов Фаросского залива.
Сведения эти, проверенные личным осмотром Мисемврии, Ахиоло, Бургаса и Сизополя, убедили Кумани в важности овладения Сизопо-лем и в возможности, с малыми силами своего отряда и с десантом в 1 тыс. чел., при внезапном и немедленном нападении, не только захватить, но и удержать в своих руках этот пункт до весны, т.е. до перехода армии в наступление и прибытия всего флота к румелийским берегам. С этими сведениями отряд 7 декабря вернулся в Варну.
Доложив генералу Рогу о результатах своей разведки, Кумани просил назначить десант и разрешить напасть на Сизополь, ручаясь за успех. Но главнокомандующий армией был настолько несамостоятелен, что ходатайство Кумани было отправлено в Петербург к государю и разрешение прибыло лишь в конце января, когда на смену отряда Кумани прибыл второй отряд — контр-адмирала Стожевского — в составе кораблей «Императрица Мария» и «Пантелеймон», фрегата «Евстафий» и брига «Пегас», а первый, не дождавшись разрешения, уже ушел в Севастополь.
Но тут выручил случай. Дурная погода заставила Кумани вернуться в Варну, где он узнал о полученном высочайшем разрешении на экспедицию. Один только корабль «Иоанн Златоуст», отделившийся ранее от отряда и отстаивавшийся у м. Галаты, самостоятельно ушел в Севастополь, не зная о разрешении, и не участвовал в экспедиции.
10 февраля, когда были закончены все приготовления, на отряд были посажены все войска в количестве 1 162 чел. при 2 полевых и 8 осадных орудиях. Лошади, провиант и фураж были погружены на 2 зафрахтованных для армии транспорта. 11 февраля эскадра в составе 3-х кораблей («Пимен», «Императрица Мария», «Пантелеймон»), 2 фрегатов («Рафаил» и «Евстафий») и 3 канонерских лодок снялась с якоря. 15-го утром эскадра вошла на Сизопольский рейд и, получив отказ сдать крепость, открыла огонь. К 3 час. дня батареи были сбиты и начальник гарнизона прислал парламентера с предложением сдаться, на условии выпуска .гарнизона с оружием. Но так как в этом ему было отказано, то он уведомил, прислав заложника, что сдается на другой день утром.
Поэтому 16 февраля с рассветом был свезен десант на берег и в крепость отправлен лейтенант Джотти с уведомлением, что если паша не прибудет немедленно, то город и укрепления будут взяты приступом. Но в городе оказался лишь один паша со своими приближенными, так как гарнизон бежал. Город и все укрепления были немедленно заняты войсками.Трофеями дня были 2 знамени, 9 пушек крепостных и 2 полевых и значительные запасы провианта, снарядов, пороху и оружия.
Немедленно было приступлено к укреплению занятого города, причем для усиления обороны его, кроме взятых в крепости и перевезенных из Варны орудий, было дано с судов флота 1 однопудовый единорог, 14 12-фунтовых пушек и 2 мортиры.
В последних числах февраля из Варны, по просьбе Кумани, было прислано для усиления гарнизона еще 1,5 тыс. чел. и был назначен комендант — генерал-майор Вахтен, а в середине марта, ввиду обнаруженных намерений противника отбить Сизополь, генерал Рог выслал в Сизополь еще 1 тыс. чел. 28 марта турецкий отряд в 6 тыс. чел. под начальством Гуссейна-паши действительно внезапно напал на Сизополь, но дружные усилия и стойкость гарнизона, при поддержке судовой арт иллерии флота, отразили страшный натиск турок. После этого они уже не возобновляли нападений.
В начале апреля, ввиду получавшихся известий об энергичных приготовлениях турецкого флота к выходу в море, Грейг для усиления Си-зопольской эскадры отправил в распоряжение Кумани корабли «Чесма» и «Норд-Адлер», фрегаты «Флора», «Поспешный» и «Штандарт», бриг «Орфей» и катер «Соловей», а 19 апреля прибыл наконец в Сизополь и сам со всем остальным флотом.
4. Кампан

Выход всего турецкого флота в море. Бой брига «Меркурий»

admin — Sun, 14 Feb 2010 11:39:38 +0000

Таким образом, целую педелю, с б но 13-е мая, когда возможно было ожидать выхода всего турецкого флота в море, у пролива не было даже наблюдения. Между тем разгром, произведенный по анатолийскому берегу отрядом Скаловского, заставил наконец турок, пользуясь отсутствием всякого за ними наблюдения, выйти со всем флотом в море и, конечно, к анатолийским берегам, где они ожидали встретжь отряд Скаловского.
11 мая, когда от ряд Скаловского входил уже на Сизопольский рейд, 1урецкий флот, в количестве 18 вымпелов (6 кораблей, из которых 1 — 100-пуш., 4 — 74-пуш. и 1 — б()-пуш., 3 фрегата и 9 мелких судов), вышел из пролива и направился па вое i ок.
11а другой день, на высоте I (ендераклии, он захватил сдавшийся в плен фрегат «Рафаил», шедший в крейсерство к Сипопу, после чего повернул обратно к проливу и, па рассвете 14 мая, у самого Восфора сошелся с фреза том «Штандарт» и бригами «Орфей» и «Меркурий», отправленными для наблюдения за пеприя 1е.ем. Заметив крейсера, турки немедленно устремились за ними в погоню, а фрегат и бриги повернули обратно в Сизополь, убедившись, что за ними гонится весь турецкий флот.
Лучшим ходокам, «Штандарту» и «Орфею», удалось уйти, а «Меркурий» вскоре был настигну г двумя кораблями — 110-пуш. канудан-иаши (главнокомандующего) и 74-пуш. — контр-адмиральским. На исходе 2-го часа для «Меркурия» выяснилась полная невозможность уйти от погони.
Обойдя по очереди всех офицеров для опроса их мнения, командир, кап.-лейт. Казарский, убедился в полном их единодушии о необходимости принять бой, не взирая на неравенство сил. Младший из офицеров, поручик корпуса флотских штурманов Прокофьев, первый предложил взорвать бриг, свалившись с одним из неприятельских кораблей, когда будет сбит рангоут, откроется сильная течь и бриг будет лишен возможности сопротивляться. Мнение это было принято всеми офицерами единогласно.
Приказав подать себе заряженный пистолет и положив его на шпиль, командир после этого несколькими яркими словами объяснил команде их долг перед государем и поднял их дух до энтузиазма.
В половине 2 час. 30 мин. турки приблизились на пушечный выстрел, и снаряды их стали попадать в паруса и такелаж брига, а один попал в весла, выбив несколько гребцов с банок. Казарский, сидевший на борту на юте для наблюдения за неприятелем и не разрешавший еще открывать огня, чтобы не тратить даром снарядов, видя замешательство и недоумение команды, немедленно успокоил их, сказав: «Что вы, ребята? Ничего, пускай пугают — они везут нам Георгия...» Приказав затем открыть ретирадные порты, обрубить кормовой ялик, Казарский, чтобы не убирать весел и не отвлекать слишком рано команды от работы, сам с офицерами открыл огонь из ретирадного орудия.
Только когда 110-пуш. корабль капудан-паши стал спускаться, чтобы дать, по-видимому, продольный залп с всего борта, когда необходимо было управлением судна избежать невыгодного положения, командир приказал убрать весла и пробил боевую тревогу.
Вскоре, однако, оба турецких корабля расположились все же с обоих бортов брига, поставив его в два огня, и дали по нем два залпа, после чего с 110-пуш. корабля закричали по-русски: «Сдавайся, убирай паруса!» Но в ответ на это с брига открыли при громогласном «ура» огонь из всех орудий и ружей.
В результате турки убрали с марсов и реев приготовленные абордажные партии и с борту лишних людей и сдали несколько назад, продолжая громить бриг из всех орудий.
Конечно, скоро «Меркурий» был совершенно избит, паруса были разорваны, несколько раз уже возникал пожар, от подводных пробоин в трюме стала прибывать вода. Положение становилось все более затруднительным, но Казарский, воодушевляя команду, продолжал бой с вдесятеро сильнейшим неприятелем.
Наконец, в начале 6-го часа, удачными выстрелами с брига —у трехдечного (110-пуш.) корабля капудан-паши был перебит ватер-штаг и повреждена грот-брам-стеньга, вследствие чего он убавил паруса, отстал и, наконец, лег в дрейф.У «Меркурия» остался всего один враг — 74-пуш. корабль, расположившийся за кормою и бивший все время, меняя галсы, ужасными продольными залпами.
Избавиться от него бригу удалось лишь около 6 часов счастливым случаем, перебив фор-брам-рей и нок фор-марса-рея, который падением своим увлек лисели. Тогда и этот корабль привел в бейдевинд и лег на дрейф. Громогласное, победоносное «ура» было ответом с брига, когда наконец последний корабль отстал и бросил погоню.
Инстинктивным, невольным порывом команда собралась вокруг своего контуженного в бою командира на шканцах и, со слезами на глазах, сняв шапки, молилась Богу с благодарностью за спасение и малое количество жертв — убитых было только 4 чел., а раненых — 6. Зато состояние корпуса и рангоута брига было ужасно: пробоин в корпусе было 22, в рангоуте — 16, в парусах — 133, в такелаже — 148, разбиты были все гребные суда, вся палуба была завалена осколками, обломками.
В таком виде «Меркурий» на другой день, около 5 час. дня, присоединился к флоту, уже вышедшему из Сизополя.
Между тем другие два крейсера, выйдя из сферы погони турецкого флота, направились: фрегат «Штандарт» — в Сизополь, а бриг «Орфей» остался в море и продолжал наблюдение за турецким флотом до входа его в Босфор 16-го числа около 5 час. дня.
Получив известие от «Штандарта» о выходе турецкого флота, Грейг со всем флотом в 2.30 час. дня 15 мая вышел в море и направился к Босфору.
К вечеру, после присоединения «Меркурия» к флоту и отправки его в Сизополь для исправления полученных в бою повреждений, бомбардирские суда были посланы к Агатополю, фрегат «Флора» и бриг «Ганимед» — к Босфору, а флот продолжал свой поход туда же, но значительно мористее.
На другой день прибывший к флоту из Сизополя пароход «Метеор» также был послан к Босфору на разведку: 17 мая он донес, что турецкий флот в числе 11 линейных и 20 малых судов, стоит на якоре около Буюкдере и что, по приближении парохода к проливу, по нем было сделано несколько выстрелов с батарей азиатского берега.
18-го числа флот, ожидавший выхода неприятеля в море, продержался сутки на меридиане пролива, но, однако, вне видимости его берегов, а на другой день лавировал далее параллельно анатолийскому берегу до траверса Пен-дераклии. В этом районе он прокрейсировал до 22-го числа, когда, узнав от опрошенного коммерческого судна, что гурки останутся в Буюк-дере для празднования Байрама, направился к Агатополю для повой попытки «освободить тяготившихся пребыванием турок в городе жителей», но и здесь потерпел неудачу, так как сильная, поднявшаяся от NO зыбь не допустила высадки. Поэтому флот 24 мая, подойдя на видимость Агатополя, повернул к Сизополю, куда и прибыл 26-го числа в 5 часов утра.

Балтийский флот

admin — Thu, 14 Jan 2010 11:42:23 +0000

В истории русского флота личность монарха, как верховного вождя, всегда являлась главнейшим фактором в развитии морских сил России, так как, будучи самодержавным царем, он всегда был высшим и идейным руководителем внешней политики государства, дающей задачи флоту и использующей флот в необходимый момент как средство для достижения поставленных целей.
В России, только в русском самодержавном царе, как в фокусе объединялись и преломлялись цели поли гики и задачи, и могли, в соответствии с ними, определяться и назначаться необходимые средства — т. е. флот.
Действительно, в истории русского флота каждое царствование нового императора начиналось с учреждения особой комиссии «Российских флотов», «Воинской морской комиссии», или «Комитета образования флота», коему императором давались, как директивы, задачи флота для решения вопроса о его штатах , т. е. вопроса о типе судов, их количества и личного состава флота, количество необходимых средств для содержания флота в боевой готовности.
Таким образом, каждое царствование начиналось с выработки Закона о флоте, выражавшего личные взгляды императора на цели и задачи русского флота.
И император Николай 1, несмотря на условия смуты декабрьских дней своего вступления на престол, не забыл о флоте, и еще 31 декабря 1825 г. издал указ об учреждении Комитета образования флота.
Задача, поставленная флоту в директивах, данных им Комитету, заключалась в господстве на Балтийском и Черном морях, причем эти директивы указывали и возможных противников: на Балтийском море — союз второстепенных морских держав (Данию, Швецию), на Черном — Турцию. Англия и Франция не были включены в
их число, даже наоборот, соперничество с ними в силе флота было признано императором невозможным для России, так как в отношении их было указано совершенно определенно: «Россия должна быть третья по силе морская держава после Англии и Франции».
Это условие заставляло возложить на внешнюю политику совершенно определенную задачу поддержания союзных или хотя бы дружественных отношений с обеими державами или с одной из них, и мы знаем, что первые годы своего царствования императору Николаю I это удалось блестяще.
В 1827 г. Наварип покрыл союзный русско-английско-французский флот неувядаемой славой. В дальнейшем внешняя политика императора Николая I, несмотря на пребывание у власти в Англии большей частью враждебного лично ему либерального министерства вигов, с лордом Пальмерстопом во главе, успешно действовала, постоянно поддерживая враждебные настроения между обоими этими государствами (Англией и Францией).
Именно этим способом и доведением в 1833 г. со спуском на воду очередных кораблей Балтийского флота до установленного штатного состояния и полной боевой готовности, император Николай 1 достиг блестящего результата в Восточном вопросе, заключив Ункяр-Искелесийский договор (июль 1833 г. — открытие проливов), несмотря на протест Англии, не рисковавшей поддержать его, однако, силой, ввиду упадка своего флота.
Даже в 1836 г. попытка Англии в этом направлении была устранена императором Николаем I, принявшим энергичные меры по вторичной подготовке Черноморского флота и десантной экспедиции в Константинополь для занятия Босфора и Дарданелл.
Одновременно на севере, в Балтийском море. императором, в присутствии представителя английского флота капитана Кравфорга были произведены смотр всего флота и церемония представления флота «дедушке русского флота — Петровскому ботику».
Эта мирная демонстрация, под видом торжественной церемонии, сыграла громадную роль как для настоящего момента, iак и для будущего.
Этот смотр произвел на английского капитана сильное впечатление. 1ордость англичанина, боязнь на национальное морское могущество, владычество морем, скатались сейчас же.
«Сравнивая вообще современное положение русского флота с прежним, —писал капитан Кравфорт, — та несколько лет назад, и думая о том, как мало сделано с пашей стороны для улучшения морских сил за тот же промежуток времени, чувствую, что русские в сильном выигрыше перед нами, чтобы можно было ими пренебрегать... Имеем ли мы флот для защиты наших берегов против нападения подобной морской силы, и какой удобный случай для России возместит ее расходы по сооружению флота повсеместным захватом наших коммерческих судов прежде, чем наша военно-морская сила была бы в состоянии их защитить... И положительно утверждаю, что в настоящее время мы не обладаем этим первенством и для достижения его требуется и время, и громадные усилия, тогда как соседняя держава, отношения которой к нам не всегда имеют дружественный характер, владеет г, продолжение 3 или 4 месяцев в году, подавляющей силою на морс, в 8 днях расстояния от наших берегов».
R изданной им сейчас же в Англии брошюре об этом смотре и состоянии русского флота он очень остро поставил и подчеркнул для нации именно этот вопрос о первенстве па море, подняв целую бурю в прессе и обществе за усиление флота.
Постоянная владычица морей, Ашлия, держащая все свое богатство на море, па судах коммерческого флота во всех частях света, должна была в данный момент смириться, временно отложив свою попытку закрытия южных проливов для России, но этот урок, удар по национальной гордости всей страны, она учла, начав энергичное возрождение своею флота, в особенности умело воспользовавшись прогрессом техники, давшим возможность введения винтового двигателя для линейных судов флота.
Между тем в России этот психологический момент понят не был. Торжество и блеск временного политического успеха над Англией, совпавшие с доведением флота до штатного состава, внесли в правящие круги, в особенности среди лиц, разделявших труды монарха но внешней политике и созданию флота (Нессельроде. Ментиков и пр.) самодовольство и пол: ное затмение.
Поставленная императором флоту цель — господство на Балтийском море — была достигнута. Никто из второстепенных морских держав не мог и мечтать о соперничестве на море с Россией. Даже через 12 лет, в 1848 г., когда мы по сравнению с Англией и Францией окончательно отстали в силе флота но типу судов, слово русского самодержавного царя, заявившего в Берлине о своем праве и обязанности быть руководителем держав всего севера Европы, поддержанное отправкой флота в датские воды, отсрочило на 15 лет основание морского могущества и объединения Германии.
Но неизбежность и невозможность уклониться с этого момента от соперничества и борьбы с Англией за владение морем понята не была.
Сам смысл понятия — владение морем, как стихией, нераздельной, соединяемой, но не разъединяемой проливами, несмотря ни на какие трактаты и укрепления,— понят не был. Не было ясно, что господство на Балтийском закрытом море можно удержать, добившись лишь владения морем, и что. следовательно, на атом вопросе неизбежно столкновение с Англией, не могущей допустить какой-либо иной державы для оспаривания у нее этого владычества.
И действительно, новая задача флоту, вытекавшая с очевидностью из новой создавшейся политической и стратегической обстановки, дана не была.
Напротив, этот момент (1836) совпал с последней организационной реформой Морского управления в России императора Николая I, нарушившей удивительную по чистоте принципов организацию 1827— 1828 гг., давшей за 8 лет такие блестящие результаты. Этот перелом внутреннего управления флотом в высшей степени характерен. Только этой реформой можно объяснить то, что к моменту Восточной войны у флота не было командующего, не было выработанного плана войны, не были созданы силы в соответствии с силами противника.
Император Николай I искренне продолжал ту же политику поддержания дружественных отношений с Англией, рассчитывая на консервативные партии (тори) и поддерживая старый антагонизм Англии с Францией.
Даже необходимость поступиться своим преимуществом в Восточном вопросе — Ункяр-Ис-келесийским договором, и заключение Лондонскою трактата 1840 г. о закрытии проливов и гарантии Европы о неприкосновенности'Турции, не открыли истину в этом вопросе императору Николаю I. Рассчитывая па поддержку вступившего снова во власть в Англии консервативного министерства лорда Эбердина, он лично в 1844 г. отправился в Англию для обсуждения судьбы «больного человека», с предложением раздела Турции, но, несмотря на все обаяние его личности, желаемого не добился. До полного уничтожения русского морского могущества, все еще угрожавшего спокойствию Англии, не верившей в искренность миролюбия этого рыцаря своего слова императора, никакого соглашения между Ашлией и Россией не могло состояться.
В 1853 г. лорд Стредфорд Канинг, посол Англии, был главной причиной нашего дипломатического поражения в Константинополе по вопросу о святых местах.

М. П. Лазарев, В. А. Корнилов и П. С. Нахимов

admin — Mon, 14 Dec 2009 11:46:29 +0000

2 августа 1833 г., по возвращении Черноморского флота из Босфора в Севастополь, Главный командир, адмирал Алексей Самуилович Грейг был назначен членом Государственного совета, а его начальник штаба, М. П. Лазарев, был назначен и. д. Главного командира Черноморского флота, в каковой должности он и был утвержден 31 декабря 1834 г.
С этого времени вся дальнейшая эпоха истории Черноморского флота, включая и Севастополь, неразрывно связана с именем Михаила Петровича и справедливо окрещена потомками — Лазаревской.
Обаятельная личность Михаила Петровича243, раскрывшаяся и проявившая себя в особенности при всей полноте власти в Черном море, была именно тем связующим элементом, любовь к которому, доходившая во всех черноморцах, от матроса до адмирала, до обожания, возбуждала во всех чинах флота такую же, как и у него, страстную любовь к морю, к флоту, к морскому делу (управлению судами).
Фраза Нахимова, приписавшего всю честь и славу Синопского дела не себе и своим сподвижникам, а незабвенному учителю, Михаилу Петровичу Лазареву, была продиктована ему не только его поразительной скромностью, но действительною мыслью, что флот всем обязан своему покойному Главному командиру.
И действительно, за исследование какого вопроса ни возьмешься в эту эпоху, во всем найдешь указующую руку и влияние Михаила Петровича.
Невольно вспоминаешь постоянный девиз любимейших его учеников — Нахимова и Корнилова,— повторявших лишь его уроки: «Мелочей на службе не бывает. В морском деле все важно».
Главной сферой постоянного труда и всех усилий воли Лазарева был флот и личный состав его. И в этом отношении его труды действительно увенчаны вечной памятью потомства.
Следующую поразительную по яркости характеристику Лазарева, в особенности от сравнения его с адмиралом Грейгом, дает историк Черноморского флота Дм. Афанасьев244.
Грейг и Лазарев имели каждый свою долю гениальности, но были совершенно противоположных наклонностей и характеров. Первый работал по обязанности, а второй — по увлечению. Первый представлял из себя философа-методиста, с задумчивым, меланхолическим, пытливым взглядом, с большим запасом учености и разнообразных идей, соображений и решений, которыми постоянно была занята его голова;
а потому, согласно наклонности своей к кабинетным занятиям для соображения разных научных сведений, он должен бы быть не моряком, а академиком, и, действительно, он был почетным членом Императорской Академии наук.
Второй же был кипучий сангвиник, с острым решительным взглядом, в фигуре и приемах которого выражалась привычка начальника приказывать, со способностью спокойно руководить в борьбе с атмосферными стихиями на море и с грозным неприятелем в бою. Для М. П. Лазарева не существовало других интересов, кроме интересов моря; в них сосредоточивались его честолюбие, его надежды, помыслы, весь смысл его жизни.
Чтобы приохотить офицеров к морской службе и возбудить в них наибольшее соревнование, М. П. Лазарев особенно заботился об увеличении числа судов малого размера; а когда ему намекали о напрасных на это расходах, утверждая, что подобные суда ни на что не годятся, то он говорил, что офицер, бывший командиром в чине лейтенанта, никогда не расстанется с морем.
Но на долю лазаревского флота достались не только одни развлечения мирного морского спорта. В руках М. П. Лазарева это был лишь один из методов его военно-воспитательной деятельности — мера к развитию здорового, бодрого духа, любви к морю, любви и гордости всех, до последнего нижнего чина, к своему судну, к своей боевой единице.
Тяжелую непрерывную двадцатилетнюю боевую службу пришлось нести лазаревскому флоту у кавказских берегов Черного моря245.
Об условиях этой службы наиболее ярко говорит то, что за этот период здесь, у берегов Кавказа, погибло 23 военных судна разных рангов лазаревского флота, доведенного им до высокого совершенства управления судами в море, не умевшего складывать руки при исполнении долга в борьбе со стихией за свое судно.
Михаил Петрович, конечно, и это не забыл в своей системе боевой подготовки флота. Через кавказскую школу проходили все молодые офицеры, приходившие во флот, и все молодые командиры. Но, кроме этого воспитательного значения, отдельные стратегические задачи, возлагавшиеся на Черноморский флот в кавказских операциях, давали возможность проверять боевую готовность, практиковать ее в главнейшей операции, к которой его готовил М. П. Лазарев,— в десантных экспедициях, в расчете, и распределении войск по судам, в быстрой посадке и организации высадки на занятый неприятелем берег.
В этом отношении школа кавказских операций блестяще оправдала себя в сентябре 1853 г., но- время перевозки всей 13-й пехотной дивизии (16 тыс. чел.) с артиллерией из Севастополя на Кавказ, к берегам Аиакрии.
С переходом к России по Адрианопольскому миру Анапы, 11оти с их округами и отказом Турции от прав на западны)! берег Кавказа, па Черноморский флот для содействия покорения горцев легла задача недопущения подвоза им морем контрабанды, общения их с Турцией, г. е. содержания в строжайшей блокаде всего восточного побережья Черного моря протяжением до 300 миль.
Заступивший в 1832 г. в должность начальника штаба М. II. Лазарев отправился с адмиралом Грейгом для осмотра всеми Кавказской линии, и затем впервые было организовано постоянное крейсерство у кавказских берегов.
Для этого, в чеченце всего года, на три смены высылались отряды мелких судов, иод общим начальством штаб-офицера, командовавшего одним из фрегатов. Базой этого отряда был назначен Сухум, где была учреждена таможня и карантин. Одновременно для специального обслуживания кавказского побережья была начата постройка целой флотилии з ранспорзпых судов и пароходов, названной Кавказской и отданной в распоряжение военного ведомо на, ля чего к штабу генерала Вельяминова был прикомандирован капитан 2 ранга Серебряков.
Впоследствии, когда укрепления по Черноморской береговой линии значительно развились, по мысли М. I [. Лазарева была заведена особая флотилия из баркасов (по образцу Мальтийских, которые могли поднимать 40 чел. десанта с корропадой или фальконезом на носу) /тля сообщения укреплений между собой и для более тщательного наблюдения за побережьем в трехверстной полосе от берега, где крейсера только по международному праву могли арестовывать контрабандные суда, но куда, но условиям погоды, не всегда могли приближаться сравнительно крупные суда-крейсера, в особенности в погоне за мелкими турецкими кочермами.
За это время, с 1832 по 1838 г.. па побережье был построен целый ряд укреплений: Св. Духа, Новотроицкое, Михаилсяккое, Кабардинское н др.
В 1838 г. начальником Черноморской береговой липни был назначен ген.-майор Раевский, которому и разрешено было занимать береговые пункты мри содействии флоза по своему усмотрению.
Старец 75-ти лет, высокой честности, но совершенно не готовившийся никогда к принятию тяжести власти и ответственности командующего флотом, в особенности при надвигавшейся грозе с запада, никогда не командовавший не только эскадрами, но и линейными кораблями, Берх ясно сознавал всю свою неподготовленность к принятию высокой чести быть преемником Лазарева и потому неоднократно просил об освобождении от возложенных на него обязанностей, но все его ходатайства об этом отклонялись Меншиковым.
Между тем как в Черном море, так и в Балтийском, были сподвижники и ученики М. П. Лазарева, не менее адмирала Берха достойные продолжать дело своего учителя, по в то же время более энергичные, молодые, выделенные и отличенные самим М. П. Лазаревым из среды окружающих — Нахимов, Корнилов, Путятин, Метлин, Истомин и др.
Из них Корнилов был выбран самим Лазаревым в преемники и специально подготавливался им к продолжению его дела.
Смерть Лазарева застала Корнилова в должности начальника штаба Главного командира. Поэтому оставление Берха во главе флота возлагало на него всю нравственную тяжесть ответственности за боевую готовность флота, не давая ему фактически никаких прав, так как он мог распоряжаться лишь именем адмирала Берха.
При таких условиях двойственности своего положения, большой моральной ответственности перед памятью своего великого учителя, флотом и Отечеством, в полной зависимости от Меншикова, являвшегося теперь главным, фактически, непосредственным его руководителем,
Корнилов, в душе честолюбивый (на чем и играл Меншиков), за два года после смерти Лазарева проявил удивительную по энергии деятельность, и если, как увидим ниже, в своих мечтах он и хотел предоставить одному себе всю славу занятия Босфора и Царьграда, устранением единственного своего соперника Павла Степановича Нахимова от участия в этой экспедиции, то мы не можем бросить в него за это камнем — ведь всю тяжесть подготовки и организации экспедиции он вынес на своих плечах.
Для Нахимова это было бы, конечно, жесточайшим оскорблением, но, «чистый сердцем», он и это схоронил бы в глубине своей души; и этот удар, как и всю тяжелую драму своей жизни, унес бы безропотно в могилу.
Павел Степанович Нахимов по характеру своему, по внутреннему складу души своей был полной противоположностью В. А. Корнилова. Характеристика, данная ему Михаилом Петровичем Лазаревым,— «чист душою и любит море»,— как нельзя более ярко очерчивает образ этого удивительного человека и адмирала,
«Чист душой». Действительно, это был редкой нравственной чистоты и высоты человек. Как древний христианин первых веков, он, молча, ничем не выдав своих внутренних переживаний, прошел по жизни, оставив неизгладимый образ во всех, кто его .лично знал.
Начав блестящую карьеру и в Наварине еще показав всю высоту своей души, он последние 15 лет, несмотря на любовь и уважение к нему, как М. 11. Лазарева, так и всего флота, был как-то забыт, не замечаем247. Зато «Синоп» и «Севастополь» сразу вновь выдвинули Павла Степановича, принявшего мученический венец славы, и причислили его имя к народным, легендарным героям.

Состояние флота-Адмиралы-министры

admin — Wed, 25 Nov 2009 12:20:32 +0000

Адмиралы-министры. Короткое царствование императора Павла было слишком полно событиями боевой жизни флота: вся служба флота прошла на далеких морях, на почетной страже государевых интересов. Значение лиц, стоявших в это время во главе морского управления, естественно стушевывалось: не они управляли флотом, а скорее, флот, действовавший на море и всегда уверенный в милостивом отношении к нему государя, сам диктовал им удовлетворение необходимых для него нужд.
При таких условиях тот же гр. Кушелев (нарочно привожу резкий, быть может, несправедливый, о нем отзыв: «Старик ума ограниченного, без познаний, без опытов, без честолюбия») не мог, при отдаленности от него флота и краткости времени, оставить особенно заметный след своею деятельностью.
Царствование же императора Александра I дало простор и для деятельности лиц, стоявших во главе морского ведомства.
Первым морским министром был адмирал Николай Семенович Мордвинов (впоследствии граф), с 1801 г. состоявший вице-президентом Адмиралтейств-коллегий: 8 сентября 1802 г. он был назначен на должность министра, 28 декабря того же года уволен от нее. Говорить о деятельности Мордвинова поэтому не приходится, но обстоятельства назначения и увольнения его должны быть отмечены.
Мордвинов был назначен общим голосом флота, «по собрании (молодым кружком, окружавшим государя) справок у опытных моряков об адмирале Мордвинове».
Человек, глубоко преданный морской идее, «один из дивных исполинов Екатерины славных дней», как его назвал поэт Рылеев, «сиявший доблестью, и славой, и наукой», по характеристике Пушкина,— Мордвинов не мог работать с Особенным Комитетом, во главе которого стоял отрицатель флота граф Воронцов, и подал прошение об увольнении от должности.
Россия приобрела в нем одного из лучших своих сынов (в 1806 г. состоял предводителем Московского ополчения, впоследствии основал Московское общество сельского хозяйства, 17 лет подряд выбирался председателем Императорского Вольно-Экономического общества, с 1810 г. состоял в высших государственных должностях и пр.; скончался в 1845 г.), флот лишился самого подходящего министра, «умного, с обширными познаниями в государственных делах и в морском искусстве сведущего».
К нему и впоследствии обращался за советами государь, но Мордвинов, с горечью видевший, что флот приведен уже к полному расстройству, «советовал Его Величеству,— как говорит сложившийся об этом анекдот,— как сделать, чтобы в Крыму шли дожди и как осушить сибирские болота».
Преемником Мордвинова на посту министра явился Павел Васильевич Чичагов187. Его податливость «сухопутным», если их можно так назвать, тенденциям гр. Воронцова (сам Чичагов, сын екатерининского адмирала, начал службу в гвардии и в чине поручика перешел во флот), при положении, которое он занимал в Особенном Комитете (докладчик государю), была одной из причин резкого расхождения с ним и последовавшего ухода Мордвинова.
Назначение Чичагова министром последовало в 1807 г.; до того он управлял Министерством в звании товарища министра. В 1809 г. управление Министерством, по болезни Чичагова, перешло к маркизу де Траверсе, утвержденному в должности в 1811 г.
По своему характеру Чичагов во многом напоминает императора Александра. Это был человек очень даровитый, по характеру пылкий, неустойчивый в своих взглядах, неспособный к длительной творческой работе.
Меткую характеристику Чичагову дает его современник, В. М. Головин: «Избалованное дитя счастия, все знал по книгам и ничего по опытам, всем и всегда командовал и никогда ни у кого не был под начальством... Самого себя считал способным ко всему, а других ни к чему...»
Человек французского воспитания и убежденный англоман (был женат на дочери английского морского офицера), Чичагов чувствовал все-таки по-русски, и если в других делах он, по честолюбию, и поступался своими взглядами, то такой для всего флота удар, как Тильзитский мир, он принял с редким достоинством, хотя и не выдержал роли до конца, не оставил своей должности и вскоре же сам стал покорным исполнителем диктовавшихся ему требований. К своим реформам, производившимся сначала с редкою энергией, Чичагов вскоре охладел, быть может, потому, что сознал свое бессилие перед волей, которая была выше его.
Щука из крыловской басни, Чичагов почти постольку же был и «котом»: он попеременно служил в армии и во флоте и не безраздельно, во всяком случае, отдавал флоту свои помыслы; как и государь, и он флота не любил и своими сомнениями в необходимости д.я России морской силы, только подрывал значение занимавшейся им высокой должности — морского министра.
Заменивший Чичагова маркиз Иван Иванович де Траверсе188, а с 1821 г. его преемник Антон Васильевич фон Моллер189 не многим, по результатам своей деятельности, отличались друг от друга. Разница была только в том, что у Моллера все-таки было желание, хотя и бессильное, несколько поднять совсем к тому времени захиревший флот из приниженного положения; у маркиза же де Траверсе и этого желания не было, и он, сам не проводя ничего своего, угодливо следовал указаниям свыше.
Только Отечественная война заставила маркиза проявить относительно оживленную деятельность, после чего он окончательно забросил флот. Французский эмигрант, принятый на русскую службу в 1791 г. прямо в превосходительном чине, де Траверсе «по праву иностранца пользовался особенною доверенностью и уважением», но служил не императору России как таковому, а именно императору Александру, служил не идее, а лицу.
На своем высоком посту он не счел нужным проявить мужество, раскрыть перед государем истинную природу и все нужды морской силы, а покорно шел по течению, приведшему флот в тупик «Маркизовой лужи», из простора морей, на которых так гордо развевался русский флаг, к мутным, мелким и тесным водам Финского залива.
Чем приниженнее становился флот, чем больше таял он в численном своем составе, тем уютнее становилось в обширных помещениях Главного Адмиралтейства, тем глубже при Траверсе проникала во флот чуждая ему по духу фронто-вистика, солдатская муштра. Дошло до того, что
достоинства морского офицера стали определяться его знаниями ружейных приемов, его твердостью во фрунте. Это был уже признак конца, несомненный признак насыщения отравленного морского организма чуждым для него началом — чуждым потому, что оно прививалось в явный ущерб морской службе,— но маркиз де Траверсе едва ли и сознавал свою ответственность: он служил государю, а не делу государеву. Трудно, конечно, было идти против течения, но то, что маркиз де Траверсе не последовал примеру Мордвинова, а целых 12 лет в должности министра оставался равнодушным зрителем разрушения флота, заставляет и в нем признать одного из деятелей и пособников этого разрушения.
О министерской деятельности фон Моллера, по своему прошлому опытного и сведущего моряка, не стоит и распространяться: при императоре Александре и он был бессилен изменить что-либо к лучшему.
Император Александр, по вступлении на престол, изъявил желание извлечь флот из «мнимого существования» в «подлинное бытие».
Приведенный в начале этого обзора отзыв о состоянии флота при конце царствования дает истинное представление об этом «бытии». И беспристрастный историк должен признать, что в личном отношении государя к флоту, за все его долгое царствование, гак и не было «дней Александровых прекрасного начала».

Мирные плавания с 1815 по 1825 г.

admin — Sat, 14 Nov 2009 11:29:42 +0000

Венский конгресс, принесший Европе временное успокоение, на дальнейшей судьбе русского флота отозвался долгим застоем. Император Александр сознательно отказался от требований, на которые Россия имела бы право: приобретение какого-либо порта в Адриатическом море или на Ионических островах, с обеспечением, чего тогда при желании можно было добиться, свободного сообщения с Черным морем. Это не только далеко выдвинуло бы русский авангард в Европу, но явилось бы удовлетворяющим русскую совесть реваншем за унижение, нанесенное России в Тильзите.
Но Венский конгресс — это эпоха торжества Англии и Меттерниха. И области, народы которых еще так недавно и так горячо молились за «Благочестивейшего, Самодержавнейшего, Великого государя нашего...» — на Венском конгрессе отошли к Австрии и Англии.
Средиземное море, в истории России так прославленное победами Спиридова, Ушакова и Сенявина, после Венского конгресса сразу же оказалось для нас чужим: русскому флоту там уже было нечего делать.
Это обстоятельство — отсутствие побудительных причин, вследствие отсутствия специ-. альных интересов, к плаванию в Средиземное море наших отрядов — лишило флот прекрасной школы, какою всегда являлись эти плавания, и с 1815 по 1825 год ограничило плавания нашего Валлийского флота почти исключительно Балтикой, а то и Финским заливом, воистину «Маркизовой лужей». Все сказанное относится к флоту в его более или менее крупных соединениях — к отрядам судов.
Практические плавания, в которые притом назначались всего от 4 до 10 судов (да и линейных кораблей в этом числе только I —4), совершались в Балтике под неизменным командованием адмирала Кроуна; более поучительную школу проходили суда, строившиеся в Архангельске и приходившие оттуда в Кронштадт.На пути к южным полярным странам экспедиция Беллинсгаузена, к северу от южных Сандвичевых островов (почти на линии, соединяющей мысы Горн и Доброй Надежды), открыла группу островов маркиза де Траверсе; два южных лета шлюпы ходили вдоль сплошных полярных льдов, в условиях крайне опасного плавания, открыли остров Петра Великого и берег Императора Александра I (первым после русских моряков этот берег посетил французский полярный исследователь Шарко в 1910 г). Спускаясь в зимнее время в теплые широты Тихого океана и доходя до Новой Зеландии, Беллинсгаузен и Лазарев открыли целый ряд коралловых островов, названных островами Россиян: Кутузова-Смоленского, Барклая де Толли, Витгенштейна, Ермолова, Раевского, Чичагова, Грейга, Моллера, Аракчеева, Волконского, Ми-лорадовича, Остен-Сакена и др.; некоторые из этих островов были обитаемы, и туземцы иногда со страхом, иногда с диким восторгом встречали русских. Между прочим, Помари, король острова Таити, лежащего вблизи открытых экспедицией островов, посетил наши суда, с особым чувством пил за здоровье императора Александра и затем любезно принял явившихся к нему с визитом Беллинсгаузена и Лазарева, пригласив их к своему завтраку.
В 1823 г. Коцебу снова ушел в дальнее плавание на шлюпе «Предприятие», направляясь в Камчатку с казенным грузом, и на пути открыл в Тихом океане обитаемый остров Предприятие, группу Беллинсгаузена и Римского-Корса-кова и остров Кордюкова.
Несомненная польза кругосветных плаваний (выше приведены далеко не все из них): представительство имени России в отдаленнейших точках земного шара, из которых многие впервые открыты во время этих же плаваний; превосходная морская школа — борьба с трудностями плаваний в удушливой экваториальной жаре, при снеговых полярных штормах, тайфунах и ураганах, в полосах коралловых рифов и сплошных постоянных льдов; ценные вклады в гидрографию, географию, этнологию, естествознание, физику (по наблюдениям магнитным и над маятником) и другие науки; создание славной плеяды просвещеннейших, в лучшем смысле слова, русских мореплавателей, перед пытливыми умами которых раскрывались и живо запечатлевались картины бесконечного разнообразия обитаемого мира, различные ступени цивилизации, страницы расовой и племенной борьбы и проч.; обогащение мировой науки не потерявшими и до сих пор своей высокой ценности, составляющими предмет русской гордости многотомными учеными трудами, удостоенными самого лестного одобрения нашей и заграничных академий.
Эти же далекие плавания оказали известную поддержку развитию русского дела большой государственной важности — уже упоминавшейся здесь Российско-Американской компании.
Основанные при императрице Екатерине II Шелеховым русские колонии в Америке, при императоре Павле получили официальное признание в учреждении Российско-Американской компании, принятой государем под свое покровительство и получившей дарованные ей высоким
покровителем на 20 лег привилегии «пользоваться всеми промыслами и заведениями края, делать открытия и занимать открываемые земли в российское владение, заводить заселения и укрепления для безопасного пребывания, производить мореплавание по всем окрестным народам и иметь торговлю со всеми окололежа-щими державами».
В начале царствования императора Александра главное правление компании было перенесено из Иркутска в Петербург, где, в знак поощрения деятельности комиссии, в число пайщиков ее вступили члены царской фамилии, взявшие акции на 6 тыс. рублей.
Правитель колоний Баранов21' (по происхождению каргопольский купец), человек выдающегося ума и широких государственных взглядов, проявил кипучую деятельность по упрочению положения колоний и их дальнейшему расширению.
Для нужд компании Баранов устроил поселение на острове Ситха, вскоре же, в 1802 г., подвергшееся опустошительному набегу соседних полудиких, свирепых колошей, перебивших при этом жителей поселения (20 чел. русских и 130 алеутов); только в 1804 т., при помощи Ли-сянского, пришедшего в это время на «Неве» к нашим американским колониям, и 4 компанейских судов, удалось снова запять Ситху; на острове устроили крепость, давшую и самому поселению свое имя — Новоархангельск; сюда с 1808 г. было перенесено главное колониальное правление.
В поисках удобных для земледелия мест (обилие дождей в принадлежащих компании колониях не позволяло вызревать хлебным растениям), Баранов обратил внимание на более плодородную Калифорнию, принадлежавшую тогда Испании, и, после долгих хлопот, получилйэ Петербурга разрешение занять, за ответственностью колонии, выбранную им для устройства поселения местность; в августе 1812 г. на избранном месте (поблизости от залива Румянцева) было положено основание в Калифорнии русской колонии, названной Россом.
В 1818 г. пало испанское владычество в Калифорнии: страна была занята инсургентами, объявившими ее независимость, но колония Росс осталась за Россией.
В 1817 г. правителем колонии вместо Баранова был назначен Гагемейстер, и, начиная с него, на эту должность стали постоянно назначаться морские офицеры.
Со второй половины царствования началось правильное сообщение компанейских судов между Кронштадтом и колониями: расширялись торговые связи, на миллионы перевозились пушной и прочие товары; Новоархан-гельск. столшда «Русской Америки», своими торговыми оборотами затмил значение испанского С -Франциско.
Всегда далекий от мысли о морском могуществе, император Александр не поддержал, к сожалению, утверждения России посреди Тихого океана, которое деятельностью Баранова было уже произведено и нуждалось только в высочайшем согласии. Это было утверждение России на Сандвичевых островах, где на форте у бухты Гонолулу в 1815 г. уже развевался русский флаг; но Томари, король Кауаи и других Сандвичевых островов, не встретил сочувствия на обращенную к императору Александру просьбу о принятии его владений и всего народа под покровительство России.
Золотую медаль на Анненской ленте с надписью: «Владетелю Сандвичевых островов Тома-ри, в знак дружбы к Россиянам», кортик в дорогой оправе и плащ с золотыми кистями и позументом — вот что получил король, добровольно подписавший акт об отдаче Сандвичевых островов под покровительство России.
Россия же лишилась случая утвердиться на перво1слассной морской станции в Тихом океане, обладание которой, при развивавшемся росте выходящих в океан наших азиатских и американских владений, могло обратить если не весь океан, то добрую его половину в русское озеро.
Но эта мечта Баранова не сбылась. Не при императоре Александре и не в годы, когда русский флот продавался Испании, можно было думать о чем-либо подобном.
И Баранов был уволен без объяснения причин. Другой сподвижник его, заключавший договор с королем Томари, Шеффер, начавший свою карьеру врачом при московской городской полиции, был оценен только в Бразилии, откуда, с титулом графа Франкентальского, являлся в Европу уже от имени императора Бразильского.

Доставление сухопутных войск в Шведскую Померанию и Неаполь

admin — Sun, 25 Oct 2009 12:22:02 +0000

Немедленно же по вступлении на престол император Александр I резко изменил направление внешней политики России. Первым его шагом было восстановление дружественных отношений с Англией. Британский флот перед этим только что сломил, хотя и не без труда, у Копенгагена сопротивление Дании, одного из членов созданного императором Павлом Северного союза, а отдельная эскадра, под начальством главнокомандующего английским флотом адмирала Нельсона, в конце апреля направилась к русским берегам.
В письме графу Палену Нельсон объяснял свое намерение прибыть в русские воды желанием выказать уважение к особе его величества императора Александра. Но, по приходе в Ревель, Нельсон застал там не флот наш, за три дня до этого ушедший в Кронштадт, а адмирала Чичагова, прибывшего к нему с извещением о желании государя мирным путем разрешить все
недоразумения с Англией; от графа же Палена Нельсон получил письмо с выражением крайнего удивления по случаю прихода английской эскадры и указанием, что только после немедленного оставления Нельсоном русских вод возможны какие-либо переговоры с Англией.
В тот же вечер Нельсон снялся с якоря, простояв в Ревеле всего 4 дня, и ушел обратно; государь же повелел снять эмбарго с английских судов.
Этим шагом было предотвращено вооруженное столкновение с Англией, и переговоры, вскоре же начавшиеся в Петербурге, закончились подписанием 5 июня 1801 г. особого трактата между Англией и Россией, к которому впоследствии примкнули Дания и Швеция.
Нельзя сказать, чтобы трактат 5 июня был особенно выгоден для России: он значительно суживал права нейтральных судов, установленные провозглашенным Екатериной Великой вооруженным нейтралитетом, и в этом смысле явился со стороны государя молчаливым признанием морской гегемонии Англии.
26 сентября 1801 г. последовало заключение мирного договора и между Россией и Францией, Наиболее значительными его пунктами явились обязательства обеих держав совместно действовать в германских делах и очищение французскими войсками Неаполитанского королевства.
Заключенный в том же сентябре и впоследствии (15 марта 1802 г.) окончательно утвержденный в Амьене договор между Англией и Францией содержал в себе, между прочим, признание русско-турецкого протектората над Республикой Семи Островов и обязательство со стороны Англии о возвращении острова Мальта во владение державного ордена св. Иоанна Иерусалимского.
Целый ряд и других мирных договоров, заключенных почти одновременно (Франции с Португалией, России с Испанией, Франции с Турцией), казалось, также обеспечивал Европе долгое и прочное спокойствие.
Но император Александр, объявивший себя горячим сторонником мира, был вынужден через 4 года нарушить его, как этого в свое время не избег и его царственный отец, так же по вступлении на престол возвестивший о своем стремлении к миру.
Причиною новой войны с Францией был тот же Наполеон. Неисполнение им Амьенского договора уже в 1803 г. поставило Англию во враждебные отношения с Францией, а появление французских войск в германских государствах, в Голландии, Швейцарии и Северной Италии заставило снова встревожиться всю Европу: теперь ей бросал вызов уже не первый консул Французской республики Наполеон Бонапарт, а Наполеон I, император французов. Император Александр этого титула за ним не признал, но с воинствующим французским империализмом и он не мог не считаться.
Для России опасность со стороны Наполеона грозила в разных местах, и непосредственнее всего на Ионических островах — оплоте русского влияния в Италии и на Ближнем Востоке.
Одинаковые стремления положить предел завоевательной политики Наполеона сплотили в 1805 г. Англию, Россию, Австрию и Швецию в коалицию, объявившую Франции войну.
Начавшаяся (по манифесту о выступлении армии за границу — 1 сентября) война ставила нашему флоту задачи на трех театрах; часть Балтийского флота должна была доставить наши войска из балтийских портов в Шведскую Померанию; морские силы, находившиеся вместе с судами Черноморского флота в Корфу, предназначались для охраны Республики Семи Островов от покушений французов; и, наконец, из этих
же сил часть должна была перевезти наши войска из Корфу в Неаполь для защиты, совместно с англичанами, от французов Неаполитанского королевства.
Доставление войск в Шведскую Померанию (к острову Рюген) было возложено на эскадру адмиралаТета — 11 линейных кораблей, 10 фрегатов и 8 мелких судов и значительное число (100, по другим сведениям — 140) наемных транспортов. В половине сентября в Кронштадте, Ревеле и Риге началась посадка назначенного к перевозке корпуса гр. Толстого, всего до 19 тыс. чел., и эскадра отправилась по назначению.
Плавание к Рюгену, сопровождавшееся штормами, было очень бедственным: погибло около 30 транспортов, причем утонуло более 4 тыс. казаков, несколько пушек, много провизии и часть боевых припасов; из военных судов разбился у Рюгена катер «Диспач». Высадив в Стральзунде десант, Тет, согласно инструкции, немедленно отправился обратно, причем и в это плавание эскадра сильно потерпела от непогоды.
Задание, так быстро, несмотря на все трудности, исполненное флотом, оказалось в конце концов излишним, потому что разгром союзных сил под Аустерлицем решил вопрос и о назначении корпуса гр. Толстого: англичане и шведы, совместно с которыми должен был действовать наш корпус, после Аустерлица не рискнули выступить против французов, и в декабре гр. Толстой, стоявший с корпусом вместе с англичанами на правом берегу Везера, получил от прусского короля приказание возвратиться в Россию.
В высочайшей инструкции Тету, между прочим, было указано, что в случае, если бы «обнаружились доселе скрываемые замыслы Пруссии начатием неприязненных противу нас действий», то на эскадру возлагалась блокада Штеттина, Кольберга, Пиллау, Мемеля и других портов, занятие на зимнее время Данцига, а главным образом, всяческое стеснение прусской морской торговли. Но Пруссия враждебных намерений не обнаружила, и эта часть инструкций Тегу так и осталась не выполненной.
Таким же безрезультатным (и по той же причине — Аустерлиц) оказалось и военное предприятие, готовившееся для защиты Неаполитанского королевства. И здесь, как указано выше, флоту также предстояло выполнить только транспортную роль, что он с своей стороны и сделал.
Опасения покушений Наполеона на Ионические острова, занятие которых открывало бы ему возможность снова распространить свое влияние на Ближнем Востоке, заставили Россию еще в начале 1804 г. озаботиться предоставлением надежной защиты Корфу. Союз с Турцией позволял нам доставлять войска на Ионические острова из Черноморских портов, и из Черного моря в Корфу стали прибывать отдельные эскадры с десантом: в марте 1804 г.— эскадра капитана 1 ранга Леонтовича (4 фрегата, 1 транспорт), в июне — Салганова (2 линейных корабля), в июле — Белле (2 лин. корабля), Мессера (2 лин. корабля) и Макшеева (1 кор.,
1 фрегат); на этих эскадрах была доставлена целая дивизия сухопутных войск, находившихся под командой генерал-майора Анрепа. 5 кораблей и 2 фрегата в том же 1804 г. вернулись в Севастополь, остальные суда остались в Корфу под общим начальством капитан-командора Сорокина — всего 2 корабля, 2 фрегата, 6 корветов и 4 брига.
Но и эти силы признавались, конечно, недостаточными, и из Балтики было отправлено новое подкрепление: эскадра капитан-командора Грейга, вышедшая из Кронштадта в октябре 1804 г. В январе 1805 г. эта эскадра (2 корабля и
2 фрегата) прибыла в Корфу, и Грейг принял от Сорокина в свое командование и его эскадру; общее же начальствование над всеми русскими силами на Ионических островах принадлежало генералу от инфантерии Ласси.
В Республике Семи Островов снова водворилась, таким образом, русская сила, и наше господство было теперь безраздельным: ни турецкого флота, ни турецких сухопутных сил на островах не было.
Согласно договору о Республике Семи Островов, Турция оставила в своем ведении (да и то через полунезависимых пашей) только принадлежавшую Республике часть албанского побережья, которая в равной же степени находилась под покровительством России и защитой нашего флота; в этих местах нами сформировывались, для отправления в Корфу, особые албанские отряды.
По плану, принятому коалицией на совещаниях в Вене в июле 1805 г., на эскадру Грейга возлагалось доставить наши сухопутные войска из Корфу в Неаполь, откуда они, по соединении с английскими и неаполитанскими, под главным командованием генерала Ласси, должны были выступить для вытеснения французских войск из Южной Италии и следовать к долине реки По.
Приняв на эскадру сухопутные войска, Грейг в ноябре перешел из Корфу в Неаполь, где прибытие русских сил было встречено искренним восторгом всего населения. Но едва только Ласси приготовился выступить в поход с союзными войсками, как ему было послано высочайшее повеление о немедленном возвращении наших сил в Россию и оставлении в Корфу только самого необходимого количества войск для защиты Республики Семи Островов: Аустерлиц в один день расстроил все планы коалиции, и Наполеону, после поражения нашей и австрийской армий, ничего бы не стоило раздавить собранные союзниками в Неаполе войска, имевшие против себя армию Массены.
С горечью смотрели неаполитанцы, как оставляли их не успевшие оказать им помощи русские полки (Сибирский гренадерский, Витебский, Козловский и Колыванский мушкетерские, 13-й и 14-й Егерские, батальон Алексопольского и рота батарейной артиллерии), но с этим приходилось мириться. Эскадра Грейга приняла полки и в половине января 1806 г. доставила их обратно в Корфу, где главнокомандующий Ласси стал готовиться к возвращению наших сил в Россию.
Как Тет, так и Грейг с его эскадрой выполнил, таким образом, назначенную ему роль, но в обоих случаях Аустерлиц сделал эту роль напрасной.
В Корфу, где скорое возвращение из Неаполя переживалось с чувством затаенной обиды, настроение флота и войск было подавленное.

Прибытие в Корфу эскадры вице-адмирала Сенявина

admin — Fri, 25 Sep 2009 12:22:54 +0000

Через несколько дней, 18 января 1806 г., гром пушек с эскадр Грейга и Сорокина, с крепости и судов разных наций возвестил о прибытии в Корфу новой эскадры, вице-адмирала Сенявина, ушедшего из Кронштадта с 5 кораблями, 1 фрегатом и 2 бригами 25 августа 1805 г.,— как и Грейг, на усиление наших сил в водах Республики Семи Островов.
Взвились на судах Грейга и Сенявина красные флаги (Сенявин был вице-адмирал красного флага), потянулись к адмиральскому кораблю шлюпки с морскими и сухопутными начальниками, играла на нем музыка, гремели литавры и барабаны.
Радостно был встречен в Корфу Сенявин.
Состав морских и сухопутных сил, общее командование которыми принял теперь Сенявин, был следующий: линейные корабли «Уриил», «Ярослав», «Св. Петр», «Москва», «Селафаил», фрегат «Кильдюин», бриги «Аргус» и «Феникс»-сенявинские; линейные корабли «Елена», «Параскева», «Азия», «Ретвизан», «Михаил», «Мария Магдалина», фрегаты «Крепкий», «Венус», «Михаил», «Автроил», «Дерзкий», «Армении», корветы «Диомид», «Херсон», «Версона», «Алциное», «Днепр», бриги «Орел», «Александр», «Бона-сорте», «Летун» и «Богоявленск», шхуна «Экспедицией», транспорты «Григорий» и «Павел» и 12 канонерских лодок. Всего на флоте у Сенявина было свыше 8 тыс. чел. экипажа и 1 154 пушек. Сухопутные силы, численностью до 15 тыс.
После долгих убеждений и переписки Сепявин добился наконец своего: генерал Ласе и отправился в Россию (в Черное море) с одним только гренадерским полком. Все же остальные сухопутные силы Сепявин оставил при себе и па себя же брал ответственность за этот смелый шаг.
По отбытии бывшего главнокомандующего. Сенявип. уже так ярко проявивший свою самостоятельность. сразу же поставил себе и самостоятельные политические и военные задачи.
Дмитрий Николаевич Сепявин служил государю и России не за страх, а за совесть.
Эта «совесть», при сознании всего значения русской силы, собравшейся под его начальством в Корфу, при горечи, наполнявшей после Аустерлица русское сердце Сепявипа, и побудила адмирала самостоятельно искать приложения этой силе с: единственной целью: нанести возможно больший вред неприятелю, принести наибольшую пользу и славу государю и России. Твердо установив эти положения, Сенявип и стал, прежде всего, «искать врага».
Высочайшая инструкция, имевшаяся у адмирала, ставила ему задачей только защиту Ионической республики и, в случае особой надобности. турецкого и греческого побережий.
В твердом убеждении избытка своих сил, не расходовать которых полностью значило, по мнению адмирала, не наносить наибольшего вреда неприятелю, Сенявип, кроме задачи, указанной ему инструкцией, избрал себе и новую: не оборону, а наступление — и в новом регионе, инструкцией вовсе не предусмотренном,— у славянских берегов Адриатики.
Вот в кратких чертах объяснение положения, которое по приходе своем в Корфу занял Сеня-вин. Что же касается того, насколько намеченный им план действий соответствовал тогдашней политической обстановке, то надо признать, что это самостоятельное выступление Сеняви-на до сих пор остается в русской истории редким примером тонкого, очень искусного политического шага.
Действительно, политическое положение было таково: по Пресбургскому миру Австрия отдала Наполеону не только Венецию и Далмацию, но вместе с Венецией уступала и область Боко-ди-Катаро (иначе — Приморская, или Бо-кезская, область), нарушая тем права бокезцев, которые сами только после падения Венеции, в 1797 г., перешли под покровигельство Австрии на том же условии, на котором до этого были подвластны Венеции. Особым договором было установлено, что Венеция, считая область Боко-ди-Катаро состоящей под своим покровительством, не имеет права уступать ее никакой другой державе; в случае же бессилия Венеции отстоять для Боко-ди-Катаро это условие, область получит полную от нее независимость и по своему выбору может просить покровительства у всякой другой державы.
Уступив Наполеону после Аустерлица Боко-ди-Катаро, австрийский император тем самым нарушил признанные им же права этой области и, естественно, вызвал у бокезцев сильнейшее негодование и желание искать покровительства у родственной им России, флот которой, как они знали, находился в Корфу.
Маленькая область (границы ее — с севера Рагуза и Герцеговина, с востока Черногория, с запада и юга Адриатическое море и залив Боко-ди-Катаро), населенная православными сербами, почти не отделявшая себя от Черногории, проявила редкое единодушие в вопросе о своей судьбе.
Не желая подчиняться Наполеону, войска которого уже направлялись в Боко-ди-Катаро, бо-кезцы должны были, прежде всего, справиться с австрийскими гарнизонами, которые, занимая в области все 8 крепостей, только ждали прихода французов, чтобы передать им область. Негодование бокезцев против Австрии вызвало с ее стороны всяческие притеснения, особенно усилившиеся после того, как австрийцы узнали о приверженности бокезцев к России.
Эти притеснения привели наконец бокезцев к открытому восстанию против Австрии. В церкви, после богослужения, один из народных вождей произнес речь, в которой, указав на предательство австрийского императора, призывал бокезцев отдаться под покровительство России.
«Мы стоим, —говорил он, —на краю гибели, бездна под ногами нашими. Отечество в опасности, одна стезя остается нам к свободе: меч и храбрость ваша покажут вам ее». Все бывшие в церкви дали клятву умереть или избавиться от ига; в несколько часов народ вооружился, и восстание, во главе которого встали графы Ивелич и Войнович, распространилось по всей области.
Началось с того, что в Катаро ударили в набат и объявил австрийскому губернатору, что весь народ до последней капли крови готов защищать свою независимость.
Тогда же бокезцы решили уже не отдаться только, как предполагалось раньше, под покровительство России, а объявить область составною частью Российской империи и немедленно
же дать присягу на верное подданство императору Александру.
Старейшины народа особой депутацией сообщили об этом Сепявину; другую же депутацию отправили к вождю черногорского народа, митрополиту Петру Негошу (св. Петр Цетин-ский, канонизован в 1834 г.). Петр 15 февраля созвал в Цетине черногорских старейшин и, по единодушному их постановлению признав, что и Черногория состоит в подданстве императору Александру, решил не только сражаться с войсками Наполеона, но и прогнать предварительно австрийские войска.
Эти обстоятельства и заставили Сенявина взять на свой страх и риск и оставление сухопутных войск, и задуманное им выступление в Катаро: первое противоречило высочайшему повелению на имя Аасси, на второе он не имел никаких полномочий. Что Сенявин при этом руководствовался исключительно высокою целью — горячим желанием принести славу и пользу России,— это понятно.
Сенявин рассуждал так: Пресбургский мир дал Наполеону Боко-ди-Катаро, которое с этого момента и стало французским; а гак как Россия находится в войне с Францией, то ни с австрийцами, как и ни с кем другим, русский адмирал не находит нужным считаться в своих действиях против любой территории Франции, в том числе — после Пресбургского мира — и против Боко-ди-Катаро.
В этом сразу же сказался Сенявин. И конечно, можно понять, почему прибытие его с эскадрой в Корфу так подняло дух подчиненных ему флота и войск, так окрылило светлой надеждой бокезцев и черногорцев.

Тильзит

admin — Tue, 25 Aug 2009 12:57:57 +0000

1-я секретная отдельная статья Тильзитского договора гласит:
«Российские войска сдадут французским войскам землю, известную под именем Катаро».
2-я статья:
«Семь Островов поступят в полную собственность и обладание Его Величества Императора Наполеона».
Эти, приведенные полностью, статьи исчерпывают все содержание мирного договора, поскольку он учитывал русские и французские итоги войны со стороны Средиземного моря.
Краткий лаконизм этих двух секретных статей соответствует крайнему же трагизму, какой они создавали для нашего флота.
В переводе на язык летописей войны 1798 — 1800 и 1805—1807 гг., эти статьи означали сдачу Россией Наполеону всех завоеваний нашего флота в Средиземном море: уничтожение Республики Семи Островов, уничтожение всех трудов адмирала Ушакова, сдачу Боко-ди-Катаро и Далматинских островов, сдачу бокезцев, уничтожение всех трудов адмирала Сенявина.
Четырьмя строчками были вычеркнуты девятилетние усилия России выйти к теплому морю, что в конце концов и было достигнуто с наименьшими жертвами, с наибольшею славой.
При всем желании объяснить эти две статьи крайнею необходимостью, которая против воли могла заставить императора Александра согласиться на включение их в Тильзитский договор, этого сделать нельзя.Конечно, неудачи, преследовавшие в эту же войну нашу армию, начавшиеся Аустерлицем и закончившиеся Фридландом, вынудили императора Александра просить мира.
Очевидец Фридландского сражения, цесаревич Константин Павлович перед Тильзитом сказал императору: «Государь, если Вы не желаете заключить мир с Францией, то дайте каждому Вашему солдату хорошо заряженный пистолет и прикажите им выстрелить в себя, в гаком случае Вы получите тот же результат, какой Вам дало бы новое и последнее сражение, которое наверно открыло бы двери Вашей Империи французским войскам, привыкшим к битвам и всегда победоносным». Но если бы вопрос шел о спасении только России, то, понятно, и эти две статьи не встретили бы никакого упрека.
Между тем Тильзитский договор, нанеся в секретных статьях русскому флоту рану в самое сердце, в открытых статьях говорит о том, что Пруссия, из уважения Наполеона к императору Александру, получает завоеванные французскими войсками «страны, города и земли», и дальше следует длинный перечень возвращаемых Пруссии земель.
Но не ради прекрасных глаз прусской королевы Луизы Наполеон возвращал Пруссии завоеванные им страны, города и земли. Утверждать, что император Александр, включивший в договор эти выгодные для Пруссии статьи, не сознавал, что сдача Ионических островов и Бо-ко-ди-Катаро холя отчасти является компенсацией за уступки Наполеона в пользу Пруссии, невозможно19^. А если это было сделано сознательно, то остается только искать причину такого странного отношения государя к вопросу, коренным образом изменявшему русскую морскую политику и долгим болезненным процессом грозившему отозваться и отозвавшемуся на личном составе флота.
Причина, хотя ее до сих пор и не называли, объясняется, в конце концов, некоторыми свойствами самой личности императора Александра.
Две секретные статьи Тильзитского мира касаются тех областей, которые неразрывно связаны с именами Ушакова и Сенявина.
Отношения императора к каждому из этих адмиралов в отдельности диктовались различными чувствами. Образ Ушакова вставал перед императором как живой упрек в неблагодарности. «Не прошу я, —писал Ушаков государю за год до Тильзита,— награды знатных имений, высокославными предками Вашими за службу мою мне обещанных... После окончания знаменитой кампании, бывшей на Средиземном море, честию прославившей флот Ваш, замечаю, в сравнении противу прочих, лишенным себя высокомонарших милостей и милостивого воззрения...» И Ушаков — в то время, когда только на действиях флота, опиравшегося на завоеванные Ушаковым же Ионические острова, отдыхала удрученная поражениями армии России — тогда же, в 1806 г., был уволен по прошению в отставку. Со стороны императора Александра это был акт глубокой неблагодарности.
Еще более неприглядный оттенок приняло ко времени Тильзита отношение императора Александра к Сенявину. Как это ни может показаться странным, но к этому отношению примешивались и зависть, и мелочная мстительность. К чему же зависть? За что же мстительность?
По-человечески Александр I завидовал Сенявину тогда, когда, сам, будучи во многом виноват в неудачах, сопровождавших в эту войну нашу армию, только и слышал от Сенявина, что об успехах флота. Тут Аустерлиц, тут конфуз с корпусом гр. Толстого, зря отправленным в Шведскую Померанию, конфуз с дивизией, также зря посланной в Неаполь, уязвленное военное честолюбие, неизбежность новых поражений, тяжкие думы о будущем, полное крушение планов войны, разгром под Фридландом, а Се-нявин гак и сыплет донесениями: «Вашему Императорскому Величеству всеподданнейше доношу: ...разбил, захватил, занял, взял в плен, уничтожил, истребил...»
Этим резким контрастом в настроениях, которые Александр I воспринимал тогда от горячо любимой им неудачливой армии и нелюбимого победоносного флота, и создавалось, и питалось чувство зависти к Сенявину. (На эту отрицательную черту в характере императора Александра — способность к зависти по отношению к лицам, стоявшим по положению даже ниже его, указывают последние, посвященные изучению личности императора, капитальные исторические труды.)
Мелочная же мстительность основывалась на другом личном качестве императора: «Он предпочитал,—говорит в своих записках современник, С. А. Тучков,— терпеть урон от беспрекословного повиновения, нежели выгоды от решительности. Правило сие он распространил и на главнокомандующих».
Сенявин же дал особенно много примеров самостоятельности и решительности (неисполнение повеления о возвращении флота в Россию, занятие Боко-ди-Катаро, ультиматумы австрийцам в Кагаро и Триесте, отказ в признании мира, заключенного между Россией и Францией, и мн. др.), правда, всегда приводивших к «выгоде» для России, и за эти ценные качества, так широко им проявленные, на него же впоследствии и обрушилось ревнивое недоброжелательство государя.
И эта мстительность к Сенявину только возросла. когда, по заключении Тйльзитского мира, она же была поставлена в упрек Александру I Карамзиным в письме, отправленном государю по случаю заключения мира:
«Сенявин, по причине достохвальпых своих поступков и уважения своей нации, которое он успел заслужить, почитаемый как ученик адмирала Мордвинова, гоним за оное».
Здесь указан и новый мотив гонения на Се-нявина — любовь и уважение, которые всюду, где бы он ни появлялся, окружали адмирала.
Оставить в своем владении Ионические острова и Боко-ди-Катаро,— это для Александра I значило дать пышный расцвет морской идее, сторонником которой оп не был, признать исключительное значение для России флота, которое он отрицал, сознаться, что перед Ушаковым и Сенявиным он глубоко виноват, па что оп не был способен.
И все, что было завоевано в Средиземном море флотом, отошло к Наполеону.
Здесь уместно вспомнит ь, что в 1802 г. гр. Воронцов (председатель Особенного Комитета), отражавший взгляды на флот самого государя, писал в своем докладе:
«По многим причинам, физическим и локальным, России нельзя быть в числе первенствующих морских держав, да в том пи надобности, ни пользы не предвидится. Прямое могущество и сила наша должны быть в сухопутных войсках... Посылка наших эскадр в Средиземное море и другие далекие экспедиции стоили государству много, делали несколько блеску и пользы никакой».
Неумолимый ход событий слишком скоро и слишком зло посмеялся над этими наивными словами. «Не было надобности» — но с 1804 г. эскадру за эскадрой посылали в Средиземное море. А о «пользе» и говорить не приходится: кто же, как не флот, лишенный всех завоеваний, после Фридланда спас: Россию от грозившего ей испытания? Чьими же, как не исключительно того же флота, победами Россия по Тильзитско-му миру получила Ьелостокскую область и милостивое разрешение Наполеона на свободу действий в Финляндии и Бессарабии?
И тот жеТильзит, ставший для флота синонимом унижения, особенно резко предопределил судьбу флота на все царствование императора Александра. Вместо глубокой благодарности, флот заслужил пренебрежение, и для государя, имя которого он же прославил, окончательно стал нелюбимым пасынком.
И Тильзит переживался во флоте с тем большею горечью, что по времени совпал с блистательными победами Сенявина над турецким флотом в Архипелаге; и резкий переход от упоения победой к вынужденной сдаче своих завоеваний явился для флота особенно тяжелым.
Тяжело было Баратынскому сдавать французам то, что Сенявин, уходя из Катаро, завещал ему защищать до последней капли крови. Ведь положение, в котором застал его Тильзит,— утверждение России в Адриатике,— было куплено кровью не только русской, но и черногорской, и бокезской, и герцеговинской, и далматинской.
Рушились результаты трудов св. Петра, лично водившего черногорцев в отчаянные бои с французами; усилия славянских народов, беззаветно отдававших России свои жизнь и имущество, подвели их под власть Наполеона.
Тильзит поэтому — вместе с тем и тяжелый удар славянству, насильственный разрыв той связи, которая сама собою сложилась между Россией и тяготевшими к ней, ей единокровными и единоверными, адриатическими славянами.
Сдача Боко-ди-Катаро, взятых нами Далматинских и всех Ионических островов произошла в отсугствие Сенявина. Когда он в сентябре вернулся из Архипелага в Корфу, на крепости уже развевался французский флаг, и генерал Бертье потребовал немедленного салюта, на что тогда же получил от адмирала решительный отказ.
Сенявин разрыдался, в последний раз прикладываясь в Корфу к мощам св. Спиридония и прощаясь с народом: он оплакивал эту бесславную сдачу и потерю купленного тяжелыми жертвами русского влияния в Средиземном море.
Так, сдачей Наполеону всех наших завоеваний закончилась на Средиземном море война с Францией.
Флоту было приказано возвращаться в Балтику.
Тильзит, ставший нарицательным именем для одного из самых тяжелых периодов в истории русского флота, оставивший глубокие следы на всем дальнейшем царствовании императора Александра, всего ощутительнее, конечно, отозвался на ближайших же войнах.
В одну из них, войну с Англией 1807— 1812 гг., определилась и дальнейшая судьба флота Сенявина — этого, уже и тогда, «по причине до-стохвальных своих поступков и уважения своей нации», гонимого, великого русского адмирала.

План взятия Константинополя ч.4

admin — Sat, 25 Jul 2009 13:09:00 +0000

Ранним утром 21 июня Грейг подошел к заливу, но захватить там неприятеля ему не удалось: при приближении нашего отряда, между 4 и 5 часами дня, турецкие корабль и оба фрегата («Бешарет», «Нессим» и «Mmплена»), подожженные самими «урками, взлетели на воздух. После этого Грейгу оставалось только соединиться с Сенявиным.
У турок в это же время затонули, у острова Самофракия, 2 сильно поврежденные фрегата, а на следующий день у островаТассо ими же были взорваны еще 1 корабль и 1 фрегат, также сильно избитые в сражении 19 июня.
Турки, таким образом, с 19 по 22 июня потеряли в бою с нашим флотом 3 корабля и 5 фрегатов, не выведя у нас из строя ни одного судна.
Повреждения, полученные на нашей эскадре в бою 19 июня, были довольно значительные. Из наших кораблей наиболее пострадали «Твердый», «Скорый», «Мощный» и «Рафаил», имевшие повреждения преимущественно в рангоуте и парусах. Потеря в личном составе: убиты капитан 1 ранга Лукин, лейтенант Кубарский, гардемарин Бахметьев, штурманский ученик Вакер и 77 матросов, ранены 5 офицеров, 5 гардемарин и 160 матросов.
Потери же турок были громадные. Все их суда были страшно избиты; личный состав сильно поредел. Точные цифры потери в людях дают только два адмиральские корабля: у Сеида-Али было до 500 убитых и раненых, у Бекир-бея на «Сед-эль-Бахре» убито 230, ранено 160, взято в плен 774 чел.
80-пушечный корабль «Сед-эль-Бахр» оказался очень ценным призом: он был хорошей, сравнительно недавней, постройки, имел медные орудия. Под тем же именем взятый корабль вошел в состав судов российского императорского флота.
По возвращении Грейга, когда уходивший в Дарданеллы, побежденный и опустошенный турецкий флот еще был на виду у нашей эскадры, Сенявину предстояла соблазнительная возможность преследовать неприятеля, отрезать его от пролива и принудить или вступить в новый
бой, или покончить самоубийством — выброситься на мель и взорваться. К этому шагу Сенявин вынуждался элементарными требованиями стратегии — эксплуатации победы; но адмирал отказался от лавров, которые достались бы ему, он это знал,— ценою крови, проливавшейся в это время на Тенедосе. С Тенедоса Сенявин получил известие о крайне тяжелом положении крепости; этого было достаточно, чтобы, бросив всякую мысль о погоне за неприятелем, адмирал со своими, теперь 11-ю, кораблями поспешил на выручку Тенедоса.
Положение же на Тенедосе было действительно критическим. Оставленный там. небольшой гарнизон с 18 по 25 июня, за время отсутствия Сенявина, беспрепятственно, днем и ночью обстреливался турецким десантом — и ядрами, и картечью, и 9-пудовыми бомбами.
Крепость, где держался наш гарнизон, не имела ни казематов, ни погребов, вся была открыта окружающим ее высотам, занятым сильнейшим неприятелем. Только неистощимое мужество ее защитников удержало в наших руках Тенедос до прибытия Сенявина.
Теперь же, с 25 июня, положение резко переменилось. Турецкий десант оказался между двух огней: между крепостью, занятой русским гарнизоном, и обложившей остров со всех сторон пашей эскадрой.
26-го числа турецкая эскадра, в числе 11 судов, при свежем северном ветре вошла в Дарданеллы (а 10 июня она выходила оттуда в числе 21); по Сенявин в это время был занят на Тенедосе: желая поскорее освободить гарнизон и прекратить бесполезное кровопролитие, он предложил начальнику турецкого десанта сдаться на условиях оставления оружия и имущества и отправления на анатолийский берег. Начальник десанта просил разрешения снестись по этому вопросу с анатолийским сераскиром, которому он был подчинен, по адмирал в этом отказал; на следующий день турки согласились на предложенные им условия, и 28 июня весь их десант, в числе 4,6 тыс. чел., был перевезен на азиатский берег.
Тенедос был освобожден.
Наш флот теперь получил полное господство в Архипелаге: вместо головы Сенявина Сеид-Али, возвратившийся после сражения без Бекир-бея, доставил в Константинополь известие о потере своих 3 кораблей и 5 фрегатов и тяжелых повреждениях уцелевших судов. В столице наступило уныние, и ни народ, ни султан уже не требовали от Сеида-Али нового выхода против Сенявина: турецкий флот так и не показывался больше из пролива.
Зато на нашей эскадре настроение было самое радостное. Каждый, кто бы он ни был, сознавал, что и его трудами, его верной службою, а часто и кровью адмирал получил возможность донести государю о победе, закончившейся взятием в плен турецкого адмирала, «коего флаг,— как доносил Сенявин,— при сем повергаю к стопам Вашего Императорского Величества».
Оставшись полным хозяином Архипелага, Сенявин решил развязаться с Тенедосом: раньше этот остров бь!л ему нужен как база, на которую эскадра опиралась при установлении блокады Дарданелл и в ожидании выхода турецкого флота; теперь же, после поражения гурок, адмирал взвесил отрицательные стороны Тенедоса — слабость находящихся на нем укреплений и близость к анатолийскому берегу, с которого турки могли производить новые покушения, и в половине июля разрушил все тенедосские укрепления до основания.
«По таковом распоряжении,— доносил государю Сенявин,— я нахожусь теперь с эскадрою, высочайше мне вверенною, гораздо свободнее и развязнее на всякое движение противу неприятеля».
Но Афонское сражение совпало с Фридлан-дом.
И, в ответ на полученное от Сенявина известие о сдаче ему «Сед-эль-Бахра» и Тенедоса, император Александр, подписавший в Тильзите мирный договор, оговаривавший и приостановление военных действий против Турции, двумя рескриптами на имя Сенявина повелел адмиралу сдать Ионические и Далматские острова и Боко-ди-Катаро Франции и Тенедос Турции и всему флоту возвращаться в Россию.
И победоносная эскадра Сенявина 25 августа, через 2 дня по получении адмиралом второго рескрипта, снялась, во исполнение высочайшего повеления, с якоря и от Тенедоса направилась в Корфу, куда прибыла 4 сентября, застав уже вместо Республики Семи Островов французскую область.
Перед уходом с Тенедоса, куда после Афонского сражения подошли ревнивые к успехам нашего флота англичане, Сенявину пришлось убедиться, что хотя английский адмирал, лорд Коллингвуд, и вел с ним переговоры относительно совместного прорыва в Дарданеллы, но в его поведении уже чувствовалась некоторая фальшь — признак, как это верно определил Сенявин, скорого разрыва между Англией и Россией.
В последние дни пребывания в Архипелаге Сенявин получил текст перемирия с Турцией, заключенного 12 августа в Слободзее генералом Михельсоном и ратификованное после его
286
смерти генералом Мейендорфом, по которому русские и турецкие войска очищали Молдавию и Валахию, чурки прекращали военные действия против сербов, а Россия сдавала Турции взятые корабли и Тенедос.
Сенявин не был бы Сенявиным, если бы признал эти условия: он просто сообщил, что ратификацию не считает для себя обязательною, и ушел в Корфу с «Сед-эль-Бахром» и захваченными в приз другими судами.
Что касается эскадры капитана 1 ранга Лел-ли, которую Сенявин при уходе в Архипелаг оставил для защиты Корфу, то ей в эту войну пришлось иметь дело с гурками только у Патраса, где турецкие войска готовились к посадке на суда, как предполагал Лелли, для нападения на остров Санта-Мавра.
Корабль «Азия» и фрегат «Легкий», отправленные в начале мая к Патрасу и по пути прихватившие с собою с острова Занте корсарское судно «Ахилл», бомбардировали Патрасскую крепость; турки установили против наших судов особую батарею из 3 больших орудий, но фрегат «Легкий» 12 мая очень быстро сбил батарею.
Удачные действия и самое присутствие наших судов вынудили неприятеля совершенно отказаться от задуманной операции и разоружить стоявшие в гавани 4 вооруженных судна, после чего наши суда возвратились в Корфу.
Таким образом, и здесь сенявинские суда, хотя и имели другую специальную задачу по войне с Францией, парализовали попытку турок сделать покушение против Ионических островов.
Действия же самого Сенявина и его Архипе-лагской эскадры, бесспорно, относятся к лучшим страницам в истории нашего флота. Не потеряв сам ни одного судна, адмирал вывел из строя у неприятеля (Дарданелльское и Афонское сражения) 6 кораблей и 5 фрегатов и остальным судам нанес настолько тяжелые повреждения, что до самого конца войны, до 1812 п, турецкий флот уже не мог подняться на прежнюю высоту, и это соответственно отзывалось на нашем положении в Черном море.
Сравнение с Дуквортом еще более возвышает заслуги Сенявина: не считая нужным рисковать, когда в этом не было особой нужды, Сенявин в тех же Дарданеллах, где при ретираде жестоко пострадал английский адмирал, сумел броситься в погоню за турками и, дав им хороший урок, вовремя остановился и благополучно вывел эскадру из-под обстрела батарей.
В Афонском сражении, где гак блестяще проявились высокие качества личного состава эскадры — искусство маневрирования, понимание своего адмирала с полуслова, меткая стрельба и пр., все это чем более ценно, что самая эскадра была, в известном смысле, сборная: она состояла из кораблей собственно сенявинской эскадры (пришедших из Кронштадта с Сенявиным), эскадры Грей га и наполовину из эскадры Игнатьева, только в начале 1807 г. пришедшей из Балтики. Конечно, адмирал много потрудился над обучением всех этих кораблей; но кратковременность пребывания 5 игнатьевских кораблей под флагом Сенявина позволяет отнести достоинства его эскадры не только лично к нему, но и вообще к качествам тогдашнего личного состава флота.
В этом смысле Архипелагская экспедиция — лишнее свидетельство тому, что пренебрежение к флоту императора Александра не могло основываться на оценке личного состава.
Тяжелый удар морским силам, голодовку в Константинополе, бунты янычар и черни и падение султана Селима III — вот что принес Турции Сенявин.
Несколько орденов, причем никому из флотских офицеров орден св. Георгия пожалован не был,— вот награда флоту за те же Дарданеллы и Афон.
Если действия сенявинского флота говорят о ясно поставленной цели и твердой воле, направленной к ее достижению, то деятельность в этой же войне Черноморского флота, начавшаяся в 1806 г. и продолжавшаяся до 1812 г, указывает на отсутствие у него твердо определенных задач и часто прошлявшуюся растерянность. Причины этого были слишком глубоки, чтобы их можно было видеть исключительно в качестве личного состава.
Отметив, что сказанное не относится к флоту гребному, следуеч указать, что Черноморскому корабельному флоту, малочисленному по судовому составу, с самого начала войны были даны очень неясные задания: быть приведенным в такое положение, «чтобы он, во всякое время года, мог выйти в море и двинуться для содействия сухопутным войскам», и «иметь в виду крейсирующие в Черном море фрегаты и отряды турецких судов, не превосходящие числом наших, чтобы захватить их и тем причинить неприятелю вред в самом начале войны».
Эти две темы, в зависимости от обстановки, и чередовались между собою, и варьировались во время войны. И то обстоятельство, что флоту с самого же начала предназначалась только служебная и пассивная роль, и было, можно предполагать, одною (но не главною) из причин сравнительной малоуспешное! и его действий.