Адмиралы-министры. Короткое царствование императора Павла было слишком полно событиями боевой жизни флота: вся служба флота прошла на далеких морях, на почетной страже государевых интересов. Значение лиц, стоявших в это время во главе морского управления, естественно стушевывалось: не они управляли флотом, а скорее, флот, действовавший на море и всегда уверенный в милостивом отношении к нему государя, сам диктовал им удовлетворение необходимых для него нужд.
При таких условиях тот же гр. Кушелев (нарочно привожу резкий, быть может, несправедливый, о нем отзыв: «Старик ума ограниченного, без познаний, без опытов, без честолюбия») не мог, при отдаленности от него флота и краткости времени, оставить особенно заметный след своею деятельностью.
Царствование же императора Александра I дало простор и для деятельности лиц, стоявших во главе морского ведомства.
Первым морским министром был адмирал Николай Семенович Мордвинов (впоследствии граф), с 1801 г. состоявший вице-президентом Адмиралтейств-коллегий: 8 сентября 1802 г. он был назначен на должность министра, 28 декабря того же года уволен от нее. Говорить о деятельности Мордвинова поэтому не приходится, но обстоятельства назначения и увольнения его должны быть отмечены.
Мордвинов был назначен общим голосом флота, «по собрании (молодым кружком, окружавшим государя) справок у опытных моряков об адмирале Мордвинове».
Человек, глубоко преданный морской идее, «один из дивных исполинов Екатерины славных дней», как его назвал поэт Рылеев, «сиявший доблестью, и славой, и наукой», по характеристике Пушкина,— Мордвинов не мог работать с Особенным Комитетом, во главе которого стоял отрицатель флота граф Воронцов, и подал прошение об увольнении от должности.
Россия приобрела в нем одного из лучших своих сынов (в 1806 г. состоял предводителем Московского ополчения, впоследствии основал Московское общество сельского хозяйства, 17 лет подряд выбирался председателем Императорского Вольно-Экономического общества, с 1810 г. состоял в высших государственных должностях и пр.; скончался в 1845 г.), флот лишился самого подходящего министра, «умного, с обширными познаниями в государственных делах и в морском искусстве сведущего».
К нему и впоследствии обращался за советами государь, но Мордвинов, с горечью видевший, что флот приведен уже к полному расстройству, «советовал Его Величеству,— как говорит сложившийся об этом анекдот,— как сделать, чтобы в Крыму шли дожди и как осушить сибирские болота».
Преемником Мордвинова на посту министра явился Павел Васильевич Чичагов187. Его податливость «сухопутным», если их можно так назвать, тенденциям гр. Воронцова (сам Чичагов, сын екатерининского адмирала, начал службу в гвардии и в чине поручика перешел во флот), при положении, которое он занимал в Особенном Комитете (докладчик государю), была одной из причин резкого расхождения с ним и последовавшего ухода Мордвинова.
Назначение Чичагова министром последовало в 1807 г.; до того он управлял Министерством в звании товарища министра. В 1809 г. управление Министерством, по болезни Чичагова, перешло к маркизу де Траверсе, утвержденному в должности в 1811 г.
По своему характеру Чичагов во многом напоминает императора Александра. Это был человек очень даровитый, по характеру пылкий, неустойчивый в своих взглядах, неспособный к длительной творческой работе.
Меткую характеристику Чичагову дает его современник, В. М. Головин: «Избалованное дитя счастия, все знал по книгам и ничего по опытам, всем и всегда командовал и никогда ни у кого не был под начальством... Самого себя считал способным ко всему, а других ни к чему...»
Человек французского воспитания и убежденный англоман (был женат на дочери английского морского офицера), Чичагов чувствовал все-таки по-русски, и если в других делах он, по честолюбию, и поступался своими взглядами, то такой для всего флота удар, как Тильзитский мир, он принял с редким достоинством, хотя и не выдержал роли до конца, не оставил своей должности и вскоре же сам стал покорным исполнителем диктовавшихся ему требований. К своим реформам, производившимся сначала с редкою энергией, Чичагов вскоре охладел, быть может, потому, что сознал свое бессилие перед волей, которая была выше его.
Щука из крыловской басни, Чичагов почти постольку же был и «котом»: он попеременно служил в армии и во флоте и не безраздельно, во всяком случае, отдавал флоту свои помыслы; как и государь, и он флота не любил и своими сомнениями в необходимости д.я России морской силы, только подрывал значение занимавшейся им высокой должности — морского министра.
Заменивший Чичагова маркиз Иван Иванович де Траверсе188, а с 1821 г. его преемник Антон Васильевич фон Моллер189 не многим, по результатам своей деятельности, отличались друг от друга. Разница была только в том, что у Моллера все-таки было желание, хотя и бессильное, несколько поднять совсем к тому времени захиревший флот из приниженного положения; у маркиза же де Траверсе и этого желания не было, и он, сам не проводя ничего своего, угодливо следовал указаниям свыше.
Только Отечественная война заставила маркиза проявить относительно оживленную деятельность, после чего он окончательно забросил флот. Французский эмигрант, принятый на русскую службу в 1791 г. прямо в превосходительном чине, де Траверсе «по праву иностранца пользовался особенною доверенностью и уважением», но служил не императору России как таковому, а именно императору Александру, служил не идее, а лицу.
На своем высоком посту он не счел нужным проявить мужество, раскрыть перед государем истинную природу и все нужды морской силы, а покорно шел по течению, приведшему флот в тупик «Маркизовой лужи», из простора морей, на которых так гордо развевался русский флаг, к мутным, мелким и тесным водам Финского залива.
Чем приниженнее становился флот, чем больше таял он в численном своем составе, тем уютнее становилось в обширных помещениях Главного Адмиралтейства, тем глубже при Траверсе проникала во флот чуждая ему по духу фронто-вистика, солдатская муштра. Дошло до того, что
достоинства морского офицера стали определяться его знаниями ружейных приемов, его твердостью во фрунте. Это был уже признак конца, несомненный признак насыщения отравленного морского организма чуждым для него началом — чуждым потому, что оно прививалось в явный ущерб морской службе,— но маркиз де Траверсе едва ли и сознавал свою ответственность: он служил государю, а не делу государеву. Трудно, конечно, было идти против течения, но то, что маркиз де Траверсе не последовал примеру Мордвинова, а целых 12 лет в должности министра оставался равнодушным зрителем разрушения флота, заставляет и в нем признать одного из деятелей и пособников этого разрушения.
О министерской деятельности фон Моллера, по своему прошлому опытного и сведущего моряка, не стоит и распространяться: при императоре Александре и он был бессилен изменить что-либо к лучшему.
Император Александр, по вступлении на престол, изъявил желание извлечь флот из «мнимого существования» в «подлинное бытие».
Приведенный в начале этого обзора отзыв о состоянии флота при конце царствования дает истинное представление об этом «бытии». И беспристрастный историк должен признать, что в личном отношении государя к флоту, за все его долгое царствование, гак и не было «дней Александровых прекрасного начала».

Венский конгресс, принесший Европе временное успокоение, на дальнейшей судьбе русского флота отозвался долгим застоем. Император Александр сознательно отказался от требований, на которые Россия имела бы право: приобретение какого-либо порта в Адриатическом море или на Ионических островах, с обеспечением, чего тогда при желании можно было добиться, свободного сообщения с Черным морем. Это не только далеко выдвинуло бы русский авангард в Европу, но явилось бы удовлетворяющим русскую совесть реваншем за унижение, нанесенное России в Тильзите.
Но Венский конгресс — это эпоха торжества Англии и Меттерниха. И области, народы которых еще так недавно и так горячо молились за «Благочестивейшего, Самодержавнейшего, Великого государя нашего...» — на Венском конгрессе отошли к Австрии и Англии.
Средиземное море, в истории России так прославленное победами Спиридова, Ушакова и Сенявина, после Венского конгресса сразу же оказалось для нас чужим: русскому флоту там уже было нечего делать.
Это обстоятельство — отсутствие побудительных причин, вследствие отсутствия специ-. альных интересов, к плаванию в Средиземное море наших отрядов — лишило флот прекрасной школы, какою всегда являлись эти плавания, и с 1815 по 1825 год ограничило плавания нашего Валлийского флота почти исключительно Балтикой, а то и Финским заливом, воистину «Маркизовой лужей». Все сказанное относится к флоту в его более или менее крупных соединениях — к отрядам судов.
Практические плавания, в которые притом назначались всего от 4 до 10 судов (да и линейных кораблей в этом числе только I —4), совершались в Балтике под неизменным командованием адмирала Кроуна; более поучительную школу проходили суда, строившиеся в Архангельске и приходившие оттуда в Кронштадт.На пути к южным полярным странам экспедиция Беллинсгаузена, к северу от южных Сандвичевых островов (почти на линии, соединяющей мысы Горн и Доброй Надежды), открыла группу островов маркиза де Траверсе; два южных лета шлюпы ходили вдоль сплошных полярных льдов, в условиях крайне опасного плавания, открыли остров Петра Великого и берег Императора Александра I (первым после русских моряков этот берег посетил французский полярный исследователь Шарко в 1910 г). Спускаясь в зимнее время в теплые широты Тихого океана и доходя до Новой Зеландии, Беллинсгаузен и Лазарев открыли целый ряд коралловых островов, названных островами Россиян: Кутузова-Смоленского, Барклая де Толли, Витгенштейна, Ермолова, Раевского, Чичагова, Грейга, Моллера, Аракчеева, Волконского, Ми-лорадовича, Остен-Сакена и др.; некоторые из этих островов были обитаемы, и туземцы иногда со страхом, иногда с диким восторгом встречали русских. Между прочим, Помари, король острова Таити, лежащего вблизи открытых экспедицией островов, посетил наши суда, с особым чувством пил за здоровье императора Александра и затем любезно принял явившихся к нему с визитом Беллинсгаузена и Лазарева, пригласив их к своему завтраку.
В 1823 г. Коцебу снова ушел в дальнее плавание на шлюпе «Предприятие», направляясь в Камчатку с казенным грузом, и на пути открыл в Тихом океане обитаемый остров Предприятие, группу Беллинсгаузена и Римского-Корса-кова и остров Кордюкова.
Несомненная польза кругосветных плаваний (выше приведены далеко не все из них): представительство имени России в отдаленнейших точках земного шара, из которых многие впервые открыты во время этих же плаваний; превосходная морская школа — борьба с трудностями плаваний в удушливой экваториальной жаре, при снеговых полярных штормах, тайфунах и ураганах, в полосах коралловых рифов и сплошных постоянных льдов; ценные вклады в гидрографию, географию, этнологию, естествознание, физику (по наблюдениям магнитным и над маятником) и другие науки; создание славной плеяды просвещеннейших, в лучшем смысле слова, русских мореплавателей, перед пытливыми умами которых раскрывались и живо запечатлевались картины бесконечного разнообразия обитаемого мира, различные ступени цивилизации, страницы расовой и племенной борьбы и проч.; обогащение мировой науки не потерявшими и до сих пор своей высокой ценности, составляющими предмет русской гордости многотомными учеными трудами, удостоенными самого лестного одобрения нашей и заграничных академий.
Эти же далекие плавания оказали известную поддержку развитию русского дела большой государственной важности — уже упоминавшейся здесь Российско-Американской компании.
Основанные при императрице Екатерине II Шелеховым русские колонии в Америке, при императоре Павле получили официальное признание в учреждении Российско-Американской компании, принятой государем под свое покровительство и получившей дарованные ей высоким
покровителем на 20 лег привилегии «пользоваться всеми промыслами и заведениями края, делать открытия и занимать открываемые земли в российское владение, заводить заселения и укрепления для безопасного пребывания, производить мореплавание по всем окрестным народам и иметь торговлю со всеми окололежа-щими державами».
В начале царствования императора Александра главное правление компании было перенесено из Иркутска в Петербург, где, в знак поощрения деятельности комиссии, в число пайщиков ее вступили члены царской фамилии, взявшие акции на 6 тыс. рублей.
Правитель колоний Баранов21' (по происхождению каргопольский купец), человек выдающегося ума и широких государственных взглядов, проявил кипучую деятельность по упрочению положения колоний и их дальнейшему расширению.
Для нужд компании Баранов устроил поселение на острове Ситха, вскоре же, в 1802 г., подвергшееся опустошительному набегу соседних полудиких, свирепых колошей, перебивших при этом жителей поселения (20 чел. русских и 130 алеутов); только в 1804 т., при помощи Ли-сянского, пришедшего в это время на «Неве» к нашим американским колониям, и 4 компанейских судов, удалось снова запять Ситху; на острове устроили крепость, давшую и самому поселению свое имя — Новоархангельск; сюда с 1808 г. было перенесено главное колониальное правление.
В поисках удобных для земледелия мест (обилие дождей в принадлежащих компании колониях не позволяло вызревать хлебным растениям), Баранов обратил внимание на более плодородную Калифорнию, принадлежавшую тогда Испании, и, после долгих хлопот, получилйэ Петербурга разрешение занять, за ответственностью колонии, выбранную им для устройства поселения местность; в августе 1812 г. на избранном месте (поблизости от залива Румянцева) было положено основание в Калифорнии русской колонии, названной Россом.
В 1818 г. пало испанское владычество в Калифорнии: страна была занята инсургентами, объявившими ее независимость, но колония Росс осталась за Россией.
В 1817 г. правителем колонии вместо Баранова был назначен Гагемейстер, и, начиная с него, на эту должность стали постоянно назначаться морские офицеры.
Со второй половины царствования началось правильное сообщение компанейских судов между Кронштадтом и колониями: расширялись торговые связи, на миллионы перевозились пушной и прочие товары; Новоархан-гельск. столшда «Русской Америки», своими торговыми оборотами затмил значение испанского С -Франциско.
Всегда далекий от мысли о морском могуществе, император Александр не поддержал, к сожалению, утверждения России посреди Тихого океана, которое деятельностью Баранова было уже произведено и нуждалось только в высочайшем согласии. Это было утверждение России на Сандвичевых островах, где на форте у бухты Гонолулу в 1815 г. уже развевался русский флаг; но Томари, король Кауаи и других Сандвичевых островов, не встретил сочувствия на обращенную к императору Александру просьбу о принятии его владений и всего народа под покровительство России.
Золотую медаль на Анненской ленте с надписью: «Владетелю Сандвичевых островов Тома-ри, в знак дружбы к Россиянам», кортик в дорогой оправе и плащ с золотыми кистями и позументом — вот что получил король, добровольно подписавший акт об отдаче Сандвичевых островов под покровительство России.
Россия же лишилась случая утвердиться на перво1слассной морской станции в Тихом океане, обладание которой, при развивавшемся росте выходящих в океан наших азиатских и американских владений, могло обратить если не весь океан, то добрую его половину в русское озеро.
Но эта мечта Баранова не сбылась. Не при императоре Александре и не в годы, когда русский флот продавался Испании, можно было думать о чем-либо подобном.
И Баранов был уволен без объяснения причин. Другой сподвижник его, заключавший договор с королем Томари, Шеффер, начавший свою карьеру врачом при московской городской полиции, был оценен только в Бразилии, откуда, с титулом графа Франкентальского, являлся в Европу уже от имени императора Бразильского.