1-я секретная отдельная статья Тильзитского договора гласит:
«Российские войска сдадут французским войскам землю, известную под именем Катаро».
2-я статья:
«Семь Островов поступят в полную собственность и обладание Его Величества Императора Наполеона».
Эти, приведенные полностью, статьи исчерпывают все содержание мирного договора, поскольку он учитывал русские и французские итоги войны со стороны Средиземного моря.
Краткий лаконизм этих двух секретных статей соответствует крайнему же трагизму, какой они создавали для нашего флота.
В переводе на язык летописей войны 1798 — 1800 и 1805—1807 гг., эти статьи означали сдачу Россией Наполеону всех завоеваний нашего флота в Средиземном море: уничтожение Республики Семи Островов, уничтожение всех трудов адмирала Ушакова, сдачу Боко-ди-Катаро и Далматинских островов, сдачу бокезцев, уничтожение всех трудов адмирала Сенявина.
Четырьмя строчками были вычеркнуты девятилетние усилия России выйти к теплому морю, что в конце концов и было достигнуто с наименьшими жертвами, с наибольшею славой.
При всем желании объяснить эти две статьи крайнею необходимостью, которая против воли могла заставить императора Александра согласиться на включение их в Тильзитский договор, этого сделать нельзя.Конечно, неудачи, преследовавшие в эту же войну нашу армию, начавшиеся Аустерлицем и закончившиеся Фридландом, вынудили императора Александра просить мира.
Очевидец Фридландского сражения, цесаревич Константин Павлович перед Тильзитом сказал императору: «Государь, если Вы не желаете заключить мир с Францией, то дайте каждому Вашему солдату хорошо заряженный пистолет и прикажите им выстрелить в себя, в гаком случае Вы получите тот же результат, какой Вам дало бы новое и последнее сражение, которое наверно открыло бы двери Вашей Империи французским войскам, привыкшим к битвам и всегда победоносным». Но если бы вопрос шел о спасении только России, то, понятно, и эти две статьи не встретили бы никакого упрека.
Между тем Тильзитский договор, нанеся в секретных статьях русскому флоту рану в самое сердце, в открытых статьях говорит о том, что Пруссия, из уважения Наполеона к императору Александру, получает завоеванные французскими войсками «страны, города и земли», и дальше следует длинный перечень возвращаемых Пруссии земель.
Но не ради прекрасных глаз прусской королевы Луизы Наполеон возвращал Пруссии завоеванные им страны, города и земли. Утверждать, что император Александр, включивший в договор эти выгодные для Пруссии статьи, не сознавал, что сдача Ионических островов и Бо-ко-ди-Катаро холя отчасти является компенсацией за уступки Наполеона в пользу Пруссии, невозможно19^. А если это было сделано сознательно, то остается только искать причину такого странного отношения государя к вопросу, коренным образом изменявшему русскую морскую политику и долгим болезненным процессом грозившему отозваться и отозвавшемуся на личном составе флота.
Причина, хотя ее до сих пор и не называли, объясняется, в конце концов, некоторыми свойствами самой личности императора Александра.
Две секретные статьи Тильзитского мира касаются тех областей, которые неразрывно связаны с именами Ушакова и Сенявина.
Отношения императора к каждому из этих адмиралов в отдельности диктовались различными чувствами. Образ Ушакова вставал перед императором как живой упрек в неблагодарности. «Не прошу я, —писал Ушаков государю за год до Тильзита,— награды знатных имений, высокославными предками Вашими за службу мою мне обещанных... После окончания знаменитой кампании, бывшей на Средиземном море, честию прославившей флот Ваш, замечаю, в сравнении противу прочих, лишенным себя высокомонарших милостей и милостивого воззрения...» И Ушаков — в то время, когда только на действиях флота, опиравшегося на завоеванные Ушаковым же Ионические острова, отдыхала удрученная поражениями армии России — тогда же, в 1806 г., был уволен по прошению в отставку. Со стороны императора Александра это был акт глубокой неблагодарности.
Еще более неприглядный оттенок приняло ко времени Тильзита отношение императора Александра к Сенявину. Как это ни может показаться странным, но к этому отношению примешивались и зависть, и мелочная мстительность. К чему же зависть? За что же мстительность?
По-человечески Александр I завидовал Сенявину тогда, когда, сам, будучи во многом виноват в неудачах, сопровождавших в эту войну нашу армию, только и слышал от Сенявина, что об успехах флота. Тут Аустерлиц, тут конфуз с корпусом гр. Толстого, зря отправленным в Шведскую Померанию, конфуз с дивизией, также зря посланной в Неаполь, уязвленное военное честолюбие, неизбежность новых поражений, тяжкие думы о будущем, полное крушение планов войны, разгром под Фридландом, а Се-нявин гак и сыплет донесениями: «Вашему Императорскому Величеству всеподданнейше доношу: ...разбил, захватил, занял, взял в плен, уничтожил, истребил...»
Этим резким контрастом в настроениях, которые Александр I воспринимал тогда от горячо любимой им неудачливой армии и нелюбимого победоносного флота, и создавалось, и питалось чувство зависти к Сенявину. (На эту отрицательную черту в характере императора Александра — способность к зависти по отношению к лицам, стоявшим по положению даже ниже его, указывают последние, посвященные изучению личности императора, капитальные исторические труды.)
Мелочная же мстительность основывалась на другом личном качестве императора: «Он предпочитал,—говорит в своих записках современник, С. А. Тучков,— терпеть урон от беспрекословного повиновения, нежели выгоды от решительности. Правило сие он распространил и на главнокомандующих».
Сенявин же дал особенно много примеров самостоятельности и решительности (неисполнение повеления о возвращении флота в Россию, занятие Боко-ди-Катаро, ультиматумы австрийцам в Кагаро и Триесте, отказ в признании мира, заключенного между Россией и Францией, и мн. др.), правда, всегда приводивших к «выгоде» для России, и за эти ценные качества, так широко им проявленные, на него же впоследствии и обрушилось ревнивое недоброжелательство государя.
И эта мстительность к Сенявину только возросла. когда, по заключении Тйльзитского мира, она же была поставлена в упрек Александру I Карамзиным в письме, отправленном государю по случаю заключения мира:
«Сенявин, по причине достохвальпых своих поступков и уважения своей нации, которое он успел заслужить, почитаемый как ученик адмирала Мордвинова, гоним за оное».
Здесь указан и новый мотив гонения на Се-нявина — любовь и уважение, которые всюду, где бы он ни появлялся, окружали адмирала.
Оставить в своем владении Ионические острова и Боко-ди-Катаро,— это для Александра I значило дать пышный расцвет морской идее, сторонником которой оп не был, признать исключительное значение для России флота, которое он отрицал, сознаться, что перед Ушаковым и Сенявиным он глубоко виноват, па что оп не был способен.
И все, что было завоевано в Средиземном море флотом, отошло к Наполеону.
Здесь уместно вспомнит ь, что в 1802 г. гр. Воронцов (председатель Особенного Комитета), отражавший взгляды на флот самого государя, писал в своем докладе:
«По многим причинам, физическим и локальным, России нельзя быть в числе первенствующих морских держав, да в том пи надобности, ни пользы не предвидится. Прямое могущество и сила наша должны быть в сухопутных войсках... Посылка наших эскадр в Средиземное море и другие далекие экспедиции стоили государству много, делали несколько блеску и пользы никакой».
Неумолимый ход событий слишком скоро и слишком зло посмеялся над этими наивными словами. «Не было надобности» — но с 1804 г. эскадру за эскадрой посылали в Средиземное море. А о «пользе» и говорить не приходится: кто же, как не флот, лишенный всех завоеваний, после Фридланда спас: Россию от грозившего ей испытания? Чьими же, как не исключительно того же флота, победами Россия по Тильзитско-му миру получила Ьелостокскую область и милостивое разрешение Наполеона на свободу действий в Финляндии и Бессарабии?
И тот жеТильзит, ставший для флота синонимом унижения, особенно резко предопределил судьбу флота на все царствование императора Александра. Вместо глубокой благодарности, флот заслужил пренебрежение, и для государя, имя которого он же прославил, окончательно стал нелюбимым пасынком.
И Тильзит переживался во флоте с тем большею горечью, что по времени совпал с блистательными победами Сенявина над турецким флотом в Архипелаге; и резкий переход от упоения победой к вынужденной сдаче своих завоеваний явился для флота особенно тяжелым.
Тяжело было Баратынскому сдавать французам то, что Сенявин, уходя из Катаро, завещал ему защищать до последней капли крови. Ведь положение, в котором застал его Тильзит,— утверждение России в Адриатике,— было куплено кровью не только русской, но и черногорской, и бокезской, и герцеговинской, и далматинской.
Рушились результаты трудов св. Петра, лично водившего черногорцев в отчаянные бои с французами; усилия славянских народов, беззаветно отдававших России свои жизнь и имущество, подвели их под власть Наполеона.
Тильзит поэтому — вместе с тем и тяжелый удар славянству, насильственный разрыв той связи, которая сама собою сложилась между Россией и тяготевшими к ней, ей единокровными и единоверными, адриатическими славянами.
Сдача Боко-ди-Катаро, взятых нами Далматинских и всех Ионических островов произошла в отсугствие Сенявина. Когда он в сентябре вернулся из Архипелага в Корфу, на крепости уже развевался французский флаг, и генерал Бертье потребовал немедленного салюта, на что тогда же получил от адмирала решительный отказ.
Сенявин разрыдался, в последний раз прикладываясь в Корфу к мощам св. Спиридония и прощаясь с народом: он оплакивал эту бесславную сдачу и потерю купленного тяжелыми жертвами русского влияния в Средиземном море.
Так, сдачей Наполеону всех наших завоеваний закончилась на Средиземном море война с Францией.
Флоту было приказано возвращаться в Балтику.
Тильзит, ставший нарицательным именем для одного из самых тяжелых периодов в истории русского флота, оставивший глубокие следы на всем дальнейшем царствовании императора Александра, всего ощутительнее, конечно, отозвался на ближайших же войнах.
В одну из них, войну с Англией 1807— 1812 гг., определилась и дальнейшая судьба флота Сенявина — этого, уже и тогда, «по причине до-стохвальных своих поступков и уважения своей нации», гонимого, великого русского адмирала.