Ранним утром 21 июня Грейг подошел к заливу, но захватить там неприятеля ему не удалось: при приближении нашего отряда, между 4 и 5 часами дня, турецкие корабль и оба фрегата («Бешарет», «Нессим» и «Mmплена»), подожженные самими «урками, взлетели на воздух. После этого Грейгу оставалось только соединиться с Сенявиным.
У турок в это же время затонули, у острова Самофракия, 2 сильно поврежденные фрегата, а на следующий день у островаТассо ими же были взорваны еще 1 корабль и 1 фрегат, также сильно избитые в сражении 19 июня.
Турки, таким образом, с 19 по 22 июня потеряли в бою с нашим флотом 3 корабля и 5 фрегатов, не выведя у нас из строя ни одного судна.
Повреждения, полученные на нашей эскадре в бою 19 июня, были довольно значительные. Из наших кораблей наиболее пострадали «Твердый», «Скорый», «Мощный» и «Рафаил», имевшие повреждения преимущественно в рангоуте и парусах. Потеря в личном составе: убиты капитан 1 ранга Лукин, лейтенант Кубарский, гардемарин Бахметьев, штурманский ученик Вакер и 77 матросов, ранены 5 офицеров, 5 гардемарин и 160 матросов.
Потери же турок были громадные. Все их суда были страшно избиты; личный состав сильно поредел. Точные цифры потери в людях дают только два адмиральские корабля: у Сеида-Али было до 500 убитых и раненых, у Бекир-бея на «Сед-эль-Бахре» убито 230, ранено 160, взято в плен 774 чел.
80-пушечный корабль «Сед-эль-Бахр» оказался очень ценным призом: он был хорошей, сравнительно недавней, постройки, имел медные орудия. Под тем же именем взятый корабль вошел в состав судов российского императорского флота.
По возвращении Грейга, когда уходивший в Дарданеллы, побежденный и опустошенный турецкий флот еще был на виду у нашей эскадры, Сенявину предстояла соблазнительная возможность преследовать неприятеля, отрезать его от пролива и принудить или вступить в новый
бой, или покончить самоубийством — выброситься на мель и взорваться. К этому шагу Сенявин вынуждался элементарными требованиями стратегии — эксплуатации победы; но адмирал отказался от лавров, которые достались бы ему, он это знал,— ценою крови, проливавшейся в это время на Тенедосе. С Тенедоса Сенявин получил известие о крайне тяжелом положении крепости; этого было достаточно, чтобы, бросив всякую мысль о погоне за неприятелем, адмирал со своими, теперь 11-ю, кораблями поспешил на выручку Тенедоса.
Положение же на Тенедосе было действительно критическим. Оставленный там. небольшой гарнизон с 18 по 25 июня, за время отсутствия Сенявина, беспрепятственно, днем и ночью обстреливался турецким десантом — и ядрами, и картечью, и 9-пудовыми бомбами.
Крепость, где держался наш гарнизон, не имела ни казематов, ни погребов, вся была открыта окружающим ее высотам, занятым сильнейшим неприятелем. Только неистощимое мужество ее защитников удержало в наших руках Тенедос до прибытия Сенявина.
Теперь же, с 25 июня, положение резко переменилось. Турецкий десант оказался между двух огней: между крепостью, занятой русским гарнизоном, и обложившей остров со всех сторон пашей эскадрой.
26-го числа турецкая эскадра, в числе 11 судов, при свежем северном ветре вошла в Дарданеллы (а 10 июня она выходила оттуда в числе 21); по Сенявин в это время был занят на Тенедосе: желая поскорее освободить гарнизон и прекратить бесполезное кровопролитие, он предложил начальнику турецкого десанта сдаться на условиях оставления оружия и имущества и отправления на анатолийский берег. Начальник десанта просил разрешения снестись по этому вопросу с анатолийским сераскиром, которому он был подчинен, по адмирал в этом отказал; на следующий день турки согласились на предложенные им условия, и 28 июня весь их десант, в числе 4,6 тыс. чел., был перевезен на азиатский берег.
Тенедос был освобожден.
Наш флот теперь получил полное господство в Архипелаге: вместо головы Сенявина Сеид-Али, возвратившийся после сражения без Бекир-бея, доставил в Константинополь известие о потере своих 3 кораблей и 5 фрегатов и тяжелых повреждениях уцелевших судов. В столице наступило уныние, и ни народ, ни султан уже не требовали от Сеида-Али нового выхода против Сенявина: турецкий флот так и не показывался больше из пролива.
Зато на нашей эскадре настроение было самое радостное. Каждый, кто бы он ни был, сознавал, что и его трудами, его верной службою, а часто и кровью адмирал получил возможность донести государю о победе, закончившейся взятием в плен турецкого адмирала, «коего флаг,— как доносил Сенявин,— при сем повергаю к стопам Вашего Императорского Величества».
Оставшись полным хозяином Архипелага, Сенявин решил развязаться с Тенедосом: раньше этот остров бь!л ему нужен как база, на которую эскадра опиралась при установлении блокады Дарданелл и в ожидании выхода турецкого флота; теперь же, после поражения гурок, адмирал взвесил отрицательные стороны Тенедоса — слабость находящихся на нем укреплений и близость к анатолийскому берегу, с которого турки могли производить новые покушения, и в половине июля разрушил все тенедосские укрепления до основания.
«По таковом распоряжении,— доносил государю Сенявин,— я нахожусь теперь с эскадрою, высочайше мне вверенною, гораздо свободнее и развязнее на всякое движение противу неприятеля».
Но Афонское сражение совпало с Фридлан-дом.
И, в ответ на полученное от Сенявина известие о сдаче ему «Сед-эль-Бахра» и Тенедоса, император Александр, подписавший в Тильзите мирный договор, оговаривавший и приостановление военных действий против Турции, двумя рескриптами на имя Сенявина повелел адмиралу сдать Ионические и Далматские острова и Боко-ди-Катаро Франции и Тенедос Турции и всему флоту возвращаться в Россию.
И победоносная эскадра Сенявина 25 августа, через 2 дня по получении адмиралом второго рескрипта, снялась, во исполнение высочайшего повеления, с якоря и от Тенедоса направилась в Корфу, куда прибыла 4 сентября, застав уже вместо Республики Семи Островов французскую область.
Перед уходом с Тенедоса, куда после Афонского сражения подошли ревнивые к успехам нашего флота англичане, Сенявину пришлось убедиться, что хотя английский адмирал, лорд Коллингвуд, и вел с ним переговоры относительно совместного прорыва в Дарданеллы, но в его поведении уже чувствовалась некоторая фальшь — признак, как это верно определил Сенявин, скорого разрыва между Англией и Россией.
В последние дни пребывания в Архипелаге Сенявин получил текст перемирия с Турцией, заключенного 12 августа в Слободзее генералом Михельсоном и ратификованное после его
286
смерти генералом Мейендорфом, по которому русские и турецкие войска очищали Молдавию и Валахию, чурки прекращали военные действия против сербов, а Россия сдавала Турции взятые корабли и Тенедос.
Сенявин не был бы Сенявиным, если бы признал эти условия: он просто сообщил, что ратификацию не считает для себя обязательною, и ушел в Корфу с «Сед-эль-Бахром» и захваченными в приз другими судами.
Что касается эскадры капитана 1 ранга Лел-ли, которую Сенявин при уходе в Архипелаг оставил для защиты Корфу, то ей в эту войну пришлось иметь дело с гурками только у Патраса, где турецкие войска готовились к посадке на суда, как предполагал Лелли, для нападения на остров Санта-Мавра.
Корабль «Азия» и фрегат «Легкий», отправленные в начале мая к Патрасу и по пути прихватившие с собою с острова Занте корсарское судно «Ахилл», бомбардировали Патрасскую крепость; турки установили против наших судов особую батарею из 3 больших орудий, но фрегат «Легкий» 12 мая очень быстро сбил батарею.
Удачные действия и самое присутствие наших судов вынудили неприятеля совершенно отказаться от задуманной операции и разоружить стоявшие в гавани 4 вооруженных судна, после чего наши суда возвратились в Корфу.
Таким образом, и здесь сенявинские суда, хотя и имели другую специальную задачу по войне с Францией, парализовали попытку турок сделать покушение против Ионических островов.
Действия же самого Сенявина и его Архипе-лагской эскадры, бесспорно, относятся к лучшим страницам в истории нашего флота. Не потеряв сам ни одного судна, адмирал вывел из строя у неприятеля (Дарданелльское и Афонское сражения) 6 кораблей и 5 фрегатов и остальным судам нанес настолько тяжелые повреждения, что до самого конца войны, до 1812 п, турецкий флот уже не мог подняться на прежнюю высоту, и это соответственно отзывалось на нашем положении в Черном море.
Сравнение с Дуквортом еще более возвышает заслуги Сенявина: не считая нужным рисковать, когда в этом не было особой нужды, Сенявин в тех же Дарданеллах, где при ретираде жестоко пострадал английский адмирал, сумел броситься в погоню за турками и, дав им хороший урок, вовремя остановился и благополучно вывел эскадру из-под обстрела батарей.
В Афонском сражении, где гак блестяще проявились высокие качества личного состава эскадры — искусство маневрирования, понимание своего адмирала с полуслова, меткая стрельба и пр., все это чем более ценно, что самая эскадра была, в известном смысле, сборная: она состояла из кораблей собственно сенявинской эскадры (пришедших из Кронштадта с Сенявиным), эскадры Грей га и наполовину из эскадры Игнатьева, только в начале 1807 г. пришедшей из Балтики. Конечно, адмирал много потрудился над обучением всех этих кораблей; но кратковременность пребывания 5 игнатьевских кораблей под флагом Сенявина позволяет отнести достоинства его эскадры не только лично к нему, но и вообще к качествам тогдашнего личного состава флота.
В этом смысле Архипелагская экспедиция — лишнее свидетельство тому, что пренебрежение к флоту императора Александра не могло основываться на оценке личного состава.
Тяжелый удар морским силам, голодовку в Константинополе, бунты янычар и черни и падение султана Селима III — вот что принес Турции Сенявин.
Несколько орденов, причем никому из флотских офицеров орден св. Георгия пожалован не был,— вот награда флоту за те же Дарданеллы и Афон.
Если действия сенявинского флота говорят о ясно поставленной цели и твердой воле, направленной к ее достижению, то деятельность в этой же войне Черноморского флота, начавшаяся в 1806 г. и продолжавшаяся до 1812 г, указывает на отсутствие у него твердо определенных задач и часто прошлявшуюся растерянность. Причины этого были слишком глубоки, чтобы их можно было видеть исключительно в качестве личного состава.
Отметив, что сказанное не относится к флоту гребному, следуеч указать, что Черноморскому корабельному флоту, малочисленному по судовому составу, с самого начала войны были даны очень неясные задания: быть приведенным в такое положение, «чтобы он, во всякое время года, мог выйти в море и двинуться для содействия сухопутным войскам», и «иметь в виду крейсирующие в Черном море фрегаты и отряды турецких судов, не превосходящие числом наших, чтобы захватить их и тем причинить неприятелю вред в самом начале войны».
Эти две темы, в зависимости от обстановки, и чередовались между собою, и варьировались во время войны. И то обстоятельство, что флоту с самого же начала предназначалась только служебная и пассивная роль, и было, можно предполагать, одною (но не главною) из причин сравнительной малоуспешное! и его действий.