Нераспорядительность Чичагова, упустившего шведскую гребную флотилию, имела серьезные последствия. Флотилия эта добралась до Роченсальма и заняла там крепкую позицию.
Следом за ней двинулся со своей флотилией принц Нассау. Подойдя к Фридрихсгамну, Нас-сау занялся приведением своих судов в исправное состояние и приготовлением к решительному нападению.
Было решено разбить шхерный флот неприятеля и очистить от него побережье, чтобы дать возможность нашей армии беспрепятственно продвинуться к Свеаборгу и совместными усилиями с флотом взять крепость и находившиеся там морские силы шведов.
27 июня принц Нассау получил от императрицы рескрипт, в котором говорилось, что самым действительным средством для «прочного на будущее время сохранения покоя» императрица считает «совершенное морских неприятельских сил истребление».
«Доброе тому начало,— говорилось далее,— уже положено. К совершению сего потребны еще усиленные действия не только обоих наших флотов, но и сухопутной армии. Итак, если представляется вам удобность, по разбитии гребным флотом, вами предводимым, шведского такового же, простерти действия ваши к стороне Свеа--борга, вспомоществуемые армией нашей к Гельсингфорсу, в то самое время, когда корабельный наш флот будет иметь в виду, чтобы не выпустить неприятельские корабли, в сей порт зашедшие, ища способов к их истреблению,— то сие мы почитаем делом самой верховной важности и для нас выгоды».
Рескрипт этот подействовал на славолюбивого и горячего Нассау самым возбуждающим образом. Даже не успев еще сосредоточить всех своих судов, он в тот же день спешил ответить императрице: «Я не успел еще узнать, какие имеются у шведов суда при Роченсальме. Но это для меня ничего не значит. Если они будут меня ожидать, то я иду их атаковать и разбить».
Силы флотилии Нассау состояли из 31 крупного шхерного судна и 170 меньших. У шведов — 12 крупных и до 275 средних и малых1™.
Последними командовал на этот раз сам король. Понимая всю опасность своего положения и возможность быть отрезанным, король помнил прошлогоднюю неудачу Эренсверда в этом же месте и принял все меры, чтобы довести силу своей позиции до максимума.
Он снова закрыл Королевские Ворота затопленными судами, но уже в значительно большей степени, а флот расположил между островами Кукуари и Варисари. В центре были поставлены наиболее крупные суда, действовавшие боргом; между ними в интервалах были выдвинуты галеры и канонерские лодки, артиллерия которых действовала с носу. На флангах, упираясь в островки, находились бомбарды. Все прилегающие острова были обеспечены батареями. Остальные суда, иолы и канонерские лодки, длинными линиями тянулись по обеим сторонам центра, также доходя до укрепленных островов Муссало и Лехма.
Помня свой прошлогодний успех, Нассау не счел нужным предпринимать какие-либо меры для верного обеспечения победы.
Надеясь на свое искусство, на правильность своих боевых расчетов, Нассау не счел нужным обеспечить себя ни батареями на островах, ни содействием линейного флота на случай прорыва шведов в море.
Было решено дать генеральное сражение, день был выбран 28 июня — день восшествия на престол императрицы.
Еще накануне погода не обещала ничего хорошего, дул порывистый ветер, и между островами развело сильную зыбь, весьма неудобную для легких гребных судов.
Вся ночь на 28-е прошла в размещении судов. К 4 часам утра оно было закончено и суда флотилии выстроены в четыре линии для одновременного нападения.
Около 8 часов утра по сигналу Нассау началось общее наступление. Первыми шли на правый фланг неприятеля отряд канонерских лодок. За ними в шахматном порядке двигались в центре галеры.
Однако сильное волнение быстро стало оказывать свое влияние. Судам трудно было удерживать порядок строя, гребцы быстро утомлялись на веслах, выгребая на волне.
Часов около 9.30 утра наши суда приблизились на расстояние выстрела, и сражение мало-помалу начиналось по всей линии.
На поддержку канонерских лодок и галер были посланы немедленно наши парусные суда — гребные фрегаты, шебеки, но не успели они подойти на выстрел, как уставшие за ночь гребцы перестали справляться с волной, а наши суда, закутанные наносимым дымом, стали терять свои места.
Часть из лодок, сбитых волной, были брошены на галеры, и это послужило началом путаницы. Суда сбились в кучу, сталкиваясь на волне веслами. Заметив наше замешательство, шведские канонерские лодки немедленно вышли из-за островов и, подойдя на близкий выстрел, открыли быстрый огонь по сбившимся в кучу судам.
С большим трудом Нассау, Слизову и Литте удалось восстановить порядок и растащить суда; около 2 часов порядок был восстановлен, и сражение восстановилось по всей линии.
Между тем к 3 часам ветер засвежел еще больше, гребцы окончательно выбились из сил и падали от усталости. Строй и порядок маневрирования нарушился. Это было снова замечено шведами, гребцы коих были совершенно свежими. Усилив огонь, они тотчас послали свои канонерские лодки в обход нашего правого фланга, в наш тыл, в обход из-за острова Лехма.
Едва обход был замечен, как началась полная паника: истомленные команды думали только о своем спасении. Часть лодок, несмотря на все приказания атаковать обходивших шведов, стала спешно ретироваться, их примеру последовали остальные. Аварии судов от неприятельских выстрелов усилили неудачу. Ветер дошел до такой степени, что срывал наши суда с якорей и бросал их на каменья ближайших островов. Здесь суда расстреливались шведами и потому поспешно оставлялись командой, высаживавшейся на острова.
Все попытки восстановить порядок и выстроить линию из уцелевших судов для прикрытия отступавших, избитых галер и канонерок не приводили ни к чему. К 9 часам вечера мы потеряли уже до 26 судов, из них 9 крупных. Бой представлял ужасную картину. Масса судов, сбившись в кучу, бились о камни и друг о друга. Груды судовых обломков, весел, мачт, переплетенных снастями, носились по волнам. Среди них бились в воде сотни людей, тщетно взывавших о помощи.
Усилившийся шторм и темнота довершили поражение.
Только теперь отдал принц Нассау приказ об отступлении, и немногие суда, под веслами, парусами и на буксире, спешили выбраться из этого ада.
Канонада не смолкала. Шведы, насев вплотную, добивали суда. Кое-где, отчаявшись в спасении судна, команды зажигали их и спасались на островах.
Около 11 часов вечера бой прекратился, но до трех часов утра еще гибли наши суда, не успевшие выйти из-за предательских островов. Урон был ужасный: мы потеряли 52 судна, 7 370 чел., в том числе 270 офицеров. Оставшиеся суда под прикрытием ночи спешно отступили к Фридрихсгамну
Нассау-Зиген был в отчаянии. Донося императрице об уничтожении флотилии, он просил об отставке, на что государыня ответила: «Вы
служили мне и будете служить впредь», однако это были только слова утешения. Карьера его была кончена.
Ряд ошибок, сделанных Нассау, заключался в следующем.
Полная неосведомленность о силах и положении противника.
Беспричинная уверенность в успехе при наличии плохо обученных и мало подготовленных для боя команд.
Упорное стремление дать генеральное сражение в день восшествия на престол императрицы, не считаясь ни с погодой, ни с утомлением только что подошедших отрядов.
Командование принял адмирал Козлянинов. К нему спешно подходили подкрепления из Кронштадта, и вскоре флотилия снова была доведена до 180 судов. Шведы продолжали оставаться на Роченсальмском рейде, почему теперь разрабатывался новый план уничтожения их шхерного флота совместными силами наших корабельного и галерного флотов.
Однако продолжавшиеся несогласия наших главнокомандующих, нерешительность и непонимание обстановки Чичаговым сделали то, что среди военных деятелей не было никакого единения. Оно сменилось полным равнодушием. Ни Чичагов, ни Салтыков не были популярными начальниками, и личный состав флота и армии явно не доверял им.
Это знала императрица и потому постепенно склонялась к миру. Правда, Роченсальмский погром сильно поднял дух шведов, но оба их флота были заперты, а средства для борьбы истощены.
Густав III также желал мира, который и был заключен в Верелэ 3 августа 1790 г.. Оба государства остались в своих прежних границах, не получив от войны ничего, кроме расходов.
Впрочем, теперь Россия могла сосредоточить свои силы на юге против Турции, война с которой, несмотря на все успехи русского оружия, тянулась уже четвертый год.

Во исполнение объявленной декларации Россия отзывала из Англии и эскадру контр-адмирала Макарова, которая, по уходе в Балтику крейсировавшей у берегов Шотландии вместе с английским флотом эскадры вице-адмирала Ха-ныкова, еще оставалась в Англии (состав эскадры — 3 линейных корабля и 3 фрегата).
В момент отзыва эскадры Макарова (весною 1797 г.) Англии грозила двойная опасность: внешняя — со стороны батавского флота (в 1795 г. французы заняли Голландию, образовав из нее Батавскую республику) и внутренняя — развивавшееся на английских военных судах революционное брожение.
Опасность для Англии была настолько велика, что, когда было получено высочайшее повеление об отозвании эскадры Макарова, статс-секретарь лорд Гренвиль не находил слов, чтобы убедить нашего посла гр. Воронцова оставить хотя бы на самое непродолжительное время нашу эскадру: «Одна Россия оставалась союзницей несчастной Англии, а теперь и та ее оставляет». «Тутя ему представил,—доносил гр. Воронцов,— что три корабля и три наших фрегата, в сравнении с многочисленным их флотом — не что иное есть, как капля воды с морем».
«Вы ошибаетесь,— отвечал Гренвиль,— всякие силы, велики они или малы, нам теперь необходимо нужны, и нужны более, чем во всякое другое время».
И действительно, положение Англии было критическое. На судах британского флота, стоявших в Портсмуте, Плимуте, Ширнесе и Норе, вспыхнул бунт. Это было следствием долгого революционного брожения, перенесенного из Франции в Ирландию и захватывавшего все более и более широкие народные массы.
Матросы завладели кораблями, отказались повиноваться офицерам и предъявили целый ряд требований, объявив, что до исполнения всех требований они не выпустят в море ни одного корабля. В несколько дней вся морская сила Англии была парализована бунтом, и единственной опорой для правительства остались 2 корабля, находившиеся у голландских берегов. Восставшие свои же корабли уже блокировали Лондонский порт, и батавский флот из 14 кораблей мог бы в это время нанести Англии слишком тяжелый удар.
Снисходя к усиленным просьбам лорда Грен-виля, гр. Воронцов задержал на три недели отправление в Россию нашей эскадры и тем отвратил грозившую Англии опасность.
Оказанием поддержки английскому правительству при приведении к повиновению взбунтовавшегося флота адмирал Макаров заслужил живейшую признательность короля Георга: король в самых сердечных выражениях благодарил императора Павла за спасение Англии в момент величайшей опасности, а Макарову пожаловал осыпанную бриллиантами золотую шпагу.
Эта награда Макарову была несколько замаскирована: королю было неудобно награждать русского адмирала за содействие в приведении к повиновению британского флота, и потому на пожалованной Макарову шпаге была сделана надпись: «Тексель. Июня 12. 1797 г.» — в память содействия Макарова английскому адмиралу у Текселя.
По водворении на английском флоте порядка, эскадра Макарова немедленно же возвратилась в Россию.
Описанный эпизод послужил одним из решительных факторов русско-английского сближения; несколькими месяцами раньше, во время пребывания эскадры Макарова в Англии, между Россией и Англией был заключен новый торговый договор.

Первым же примером такого влияния явилось то воздействие завоевания Ионических островов, которое, даже еще до своего завершения, сказалось на событиях, происходивших в то время в Средней и Южной Италии.
Одновременно с тем, как Ушаков создавал Республику Семи Островов, Франция завоеванные ею Неаполитанское королевство и Римскую область пыталась также превратить в республики — Партенопейскую и Римскую.
Обе эти республики были мертворожденные: и потому, что французские силы не могли считаться достаточными для удержания их за Францией, и потому, что, в противоположность Ушакову, французы вели беспощадную ломку всех местных установлений и на совершенно неподходящую почву пересаживали почти без изменения свою собственную форму правления.
Бегство короля Неаполитанского (Обеих Сицилии) Фердинанда IV в Палермо и переход на сторону французов части населения делали, казалось, их все-таки хозяевами положения. Но им грозила опасность с двух сторон: извне — от коалиционных держав, изнутри — от преданных королю роялистов. Одною из причин, придававших выступлениям роялистов особенное воодушевление, были их осведомленность об успехах русского флота на Ионических островах и надежда, что этот же флот явится и в итальянские воды для действий против французов.
Эти надежды вскоре сбылись. Император Павел милостиво отнесся к просьбе о помощи короля Фердинанда и, в повелениях, данных Ушакову и Суворову, указал на свое желание помочь нашими флотом и войсками неаполитанскому королю.
29 марта к Ушакову прибыл уполномоченный от короля Фердинанда кавалер Мишеру с просьбой об оказании поддержки наместнику короля кардиналу Руффо, который, став во главе народного движения в пользу восстановления монархии, предводительствовал народным ополчением и уже с некоторым успехом выступал против французов. Одновременно с Мише-ру к Ушакову прибыли депутаты от городов Бриндизи и Леччо, также с просьбой о поддержке против французов и республиканцев. Ушаков, занятый исправлением кораблей, отрядил к итальянским берегам небольшую эскадру под командой капитана 2 ранга Сорокина (наши фрегаты «Михаил», «Счастливый», «Григорий Великий Армении» и «Св. Николай» и 2 турецких корвета).
Выйдя 16 апреля из Корфу, эскадра, задержанная противными ветрами, 22 апреля явилась в Бриндизи. Ее прибытие вызвало у неприятеля такую панику, что французский комендант, только что усевшийся со своим штабом обедать, немедленно бросился вон из города, увлекая за собою весь гарнизон и республиканцев. Город был занят Сорокиным без боя; и отсюда же он высылал отряды для принуждения к покорности Леччо и другие ближайшие города, получая отовсюду известия о полном восстановлении порядка и о том, что даже один слух о приближении русских моряков заставлял французов и республиканцев бежать внутрь страны.
Простояв у Бриндизи целую неделю, Сорокин оставил здесь капитан-лейтенанта Макшее-ва с одной шхуной, а сам с эскадрой направился на север, держась возможно ближе к берегу. По развевающимся королевским флагам и по салютам русскому флагу Сорокин убеждался в восстановлении порядка; республиканский флаг, поднятый в городе Мола, заставил командующего эскадрой открыть по городу огонь, прекращенный только тогда, когда этот флаг был заменен королевским. Сорокин, однако, не удовлетворился этим: от явившихся к нему с повинною депутатов он взял присягу в верности и дал им строгие приказания о восстановлении порядка.
Перейдя затем к городу Бари, который также считался во власти республиканцев, Сорокин был встречен депутацией, уверившей его в преданности населения королю; другая депутация, выразившая признательность за поддержку, явилась к нему сейчас же по постановке эскадры на якорь. Командующий эскадрой счел нужным все-таки отправить на берег небольшой отряд, который и занял форты. Сам Сорокин встретил на берегу восторженный прием; в церкви, где покоятся мощи Св. Николая Чудотворца, было отслужено благодарственное молебствие. Высланный в окрестные города наш небольшой десантный отряд нашел всюду полное спокойствие, даже в тех местах, которые считались особенно приверженными республике; прибывавшие из
других городов депутации, выражавшие преданность королю, убедили Сорокина в полном восстановлении королевской власти, и он направился из Бари далее на север; в Бари же был оставлен для охраны порядка носивший имя патрона города фрегат «Св. Николай».
Дальнейшее плавание эскадры, сопровождавшееся новыми овациями с берега в честь России и императора Павла, продолжалось до Барлетты, где, также найдя полный порядок, Сорокин встретил депутацию из города Манф-редони, просившую о защите от республиканцев города Фоджио. Оставив в Барлетте фрегат «Григорий Великий Армении», Сорокин направился к Манфредони, куда прибыл 8 мая.
Восторженная встреча русской эскадры и депутации от окрестных городов, в том числе и Фоджио, не остановили Сорокина от отправления десантного отряда к Фоджио, о чем просил сопровождавший его с отправления из Корфу находившийся на неаполитанском фрегате кавалер Мишеру.
Командование десантом было поручено командиру фрегата «Счастливый» капитан-лейтенанту Белле181. 9 мая Белле высадился на берег с 390 матросами и 4 пушками, двинулся на Фоджио и занял его. Полученное известие о подходе к городу 2-тысячного отряда республиканцев заставило Белле немедленно выступить против неприятеля, поспешно рассеявшегося при первых же слухах о приближении русских.
Белле расположился у Монтекавелло, в 17 верстах от Фоджио, и построил здесь укрепление «Св. Павел». В то же время кардинал Руф-фо, войдя в сношения со стоявшим у Манфредони Сорокиным, просил у него содействия присылкой десантных отрядов, и Сорокин, назначив для этого отряд Белле, выслал на усиление его еще два небольших отряда: из Манфредони и Барлетты.
С этими подкреплениями, доведшими силы Белле до 500 с лишком человек при б орудиях, Белле из Монтекавелло направился к Ариано, где, как было условлено, 25 мая соединился с ополчением кардинала. Ополчение представляло собою в большинстве совершенно недисциплинированный сброд полудиких калабрийских разбойников, вступивших в ряды милиции просто из профессиональной любви «к делу».
В Ариано решено было идти к Неаполю, бывшей столице королевства, теперь Партенопей-ской республики. Перед походом Белле пришлось много потрудиться над обучением военному строю «рати святой веры», как называлось ополчение Руффо.
Положение французов и республики было в то время уже безнадежным. С уходом Макдональда с главными силами в Северную Италию, все число французских войск не достигало и 10 тыс. чел. Все стремления их и республиканцев были направлены на удержание за собою столицы. Приведением Неаполя в оборонительное состояние им удалось предупредить высадку англичан, эскадра которых, под начальством командора Фута, ограничилась только занятием двух близлежащих островов. Атаковать Неаполь англичане все-таки не решались, и честь взятия столицы осталась за Белле.
Подойдя 2 июня к Неаполю, куда он пришел вместе с Руффо через Авелино и Нола, Белле своим появлением перед Портичи заставил республиканцев бежать из форта Гранагелло, где он приказал остаться отряду ополченцев, а сам продолжал наступать, держась берега, к Неаполю. На пути наш десант взял штурмом форт Ви-льена и водрузил на нем королевский флаг; те из гарнизона, которые не успели спастись бегством, были переколоты штыками.
Против Белле из города выступил 2-тысячный отряд республиканцев, под командою генерала Виртца, встретивший наш десант перед рекою Себето, у моста Св. Магдалины, защищенного 6 орудиями; с моря Виртца поддерживал адмирал Карачиолло с флотилией вооруженных лодок. Первые свои действия Белле начал против флотилии: сильным огнем из наших орудий были потоплены две лодки, и Карачиолло принужден был отступить.
Стремительным натиском Белле выбил затем неприятеля из укрепления перед мостом, прорвался через мост и обратил в бегство республиканцев, захватив при этом у них 6 орудий. В этом деле неприятель много потерял убитыми и ранеными, убит был и генерал Виртц; вся же потеря нашего десанта состояла в трех раненых. 3 июня Белле штурмовал уже самый Неаполь — наш десант ворвался в форт дель-Кар-мине, истребил весь гарнизон и поднял на нем королевский флаг.
В этот же день, получив известие, что против него со стороны Портичи надвигается новый отряд неприятеля в 1 тыс. чел., Белле выслал отряд в 130 чел. при двух пушках. Эта горсть русского десанта с такой яростью бросилась на неприятеля в штыки, что он не выдержал атаки и бросился врассыпную; беглецы, впрочем, почли все были изловлены в окрестностях и истреблены роялистами. Нашему десанту достались знамя, 5 орудий и 25 лошадей; вся потеря у нас составляла 3 убитых и 8 раненых.
Кардинал Руффо, между тем, в эти же дни вступал в Неаполь со своим ополчением, и к вечеру 4 июня почти вся столица была в руках роялистов. Французы, не отважившиеся выступить ни пропив Белле, ни против Руффо, укрылись в форте С.-Эльмо, а республиканцы — в Ка-стель-Нуово и Кастель-дель-Ово.
Начались неистовства роялистов и ополченцев, не дававших пощады никому из побежденных республиканцев — не щадили ни стариков, ни женщин, ни детей,— и нашему десанту пришлось выступить в защиту обреченных мучительной смерти жертв. «Несколько дней, —говорит один из свидетелей-неаполитанцев,— русские одни охраняли спокойствие в Неаполе и общим голосом провозглашены спасителями города».
Засевшие в Кастель-Нуово и Кастель-дель-Ово республиканцы, после попытки к сопротивлению, принуждены были заключить 9 июня перемирие на три дня, для выработки условий капитуляции. 12-го числа капитуляция уже была подписана на довольно выгодных для республиканцев условиях, на что имели свои основания согласиться и Белле, и Руффо. Но на следующий день к Неаполю прибыл из Палермо с эскадрой английский адмирал лорд Нельсон и, пользуясь данными ему королем Фердинандом полномочиями, настоял на отмене капитуляции и заменил ее безусловной сдачей, которая и состоялась 14 июня.
С прибытием же 19-го числа на английском корабле короля Фердинанда, Нельсон начал бессмысленную но своей жестокости расправу с побежденными республиканцами; одним из первых был казнен адмирал Карачиолло, повешенный на мачте английского корабля.
Для уничтожения последних следов республики теперь оставалось только взять те форты и укрепления, где еще держались французы: С.-Эльмо и крепости в городах Капуе и Гаэте.
Французский гарнизон в С.-Эльмо не только не принимал участия в сражениях с Белле и Руффо, но даже отказывал республиканцам в убежище. 19 июня против С.-Эльмо были начаты осадные работы, веденные нашим десантом, отрядами с английских и пришедших в это время к Неаполю португальских судов и неаполитанскими войсками.
Бомбардировкой с устроенных союзниками батарей в стенах форта была пробита брешь, и французский комендант, генерал Межан, в предотвращение готовившегося приступа, был принужден сдаться на капитуляцию. Это произошло 29 июня; 17-го же июля, при непосредственном участии нашего десанта, союзниками была взята Капуя, а вслед за ней — без выстрела—и Гаэта, последний оплот недолговечной Партенопейской республики.
Республика пала. Фердинанд IV снова занял престол Неаполитанского королевства, но занял его пока в переносном смысле: он еще долгое время не съезжал на берег с английского корабля.
Началась длительная вакханалия казней. Шесгь месяцев подряд шли ежедневные казни, причем число осужденных превышало 50 тыс. чел. — это, в значительной степени, плод настояний и внушений Нельсона. Белле, остававшийся в Неаполе для поддержания порядка, и весь вообще наш десант, будучи свидетелем этих неистовств, навсегда сохранили признательность неаполитанцев за примирительную миссию, которую они добровольно взяли на себя, сглаживая ожесточенность мстителей против бывших республиканцев.
«Срам Италии и слава Русским!» — говорит об этих месяцах итальянский историк...
То, что было сделано Белле с горстью матросов с момента их высадки у Манфредони, нельзя назвать иначе, как изумительным подвигом. Так это и понял император Павел, по получении известия о взятии Неаполя воскликнувший: «Белле думал меня удивить, так и я удивлю его!» —
и пожаловал ему, только что произведенному в капитаны 2 ранга, орден св. Анны 1 степени.
Суворову государь писал: «Сделанное капитан-лейтенантом Белле в Неаполе доказывает, что Русские люди на войне всех прочих бить.будут, да и тех, кои с ними, тому же научат».
С самой лучшей стороны отозвался о нашем десанте и Нельсон: он писал о «величайшей услуге», оказанной неаполитанскому правительству «этим малым отрядом из пятисот русских», о «храбрости, великих достоинствах, добронравии и прекраснейшем поведении» Белле и «каждого офицера и рядового, под командою его находящихся».

Эскадры Сорокина, Пустошкина и гр. Войно-вича, уже оказавшие такое заметное влияние на положение дел в Италии, были только частью той силы, какую представлял собою весь флот Ушакова. Если не было недостатка в недоброжелателях, которые тайными путями вели интригу против русского адмирала и достигнутых им результатов его высшего руководительства флотом, то не было, с другой стороны, недостатка и в надеждах и просьбах, обращенных к нему с целью использовать русскую морскую силу против общего неприятеля и, в частности, себе на пользу. С такими просьбами особенно настойчиво обращался к Ушакову король Фердинанд и, наконец, получил согласие на приход со всем флотом из Корфу к Неаполю — столице восстановленного Белле королевства.
Задача, которая в этом случае ставилась Ушакову,— содействие королевству в очищении от неприятеля Римской республики; там еще держались французы, и это невыгодным образом отзывалось на все еще тревожном положении королевства. Прибытие Ушакова должно было отрезвляющим образом подействовать на неаполитанцев.
27 июля, закончив исправление кораблей, Ушаков с Кадыр-беем вышел из Корфу и 3 августа прибыл в Мессину. Состав эскадры: линейные корабли «Св. Павел», «Михаил», «Захарий», «Симеон и Анна», «Мария Магдалина» и 4 турецких, фрегат «Григорий Великий Армении»,
«Михаил», «Св. Николай» и 3 турецких; 3 малых судна наших и 2 турецких. Из остальных судов русско-турецкого флота 4 были с гр. Войнови-чем под Анконой и 4 оставлены в Корфу.
Из Мессины Ушаков должен был отправить две эскадры — к Генуэзскому заливу, для содействия операциям в Северной Италии Суворова, и к Неаполю, для поддержания порядка в столице. В обе эти экспедиции были назначены и турецкие суда, но команда их вышла из повиновения своему начальству: матросы объявили, что они уже слишком долго и на слишком далекое расстояние разлучены с родиной, и не соглашались идти ни в какое плавание иначе, как целой эскадрой. В конце концов Ушаков отправил к Генуе отряд Пустошкина (произведенного в вице-адмиралы) из кораблей «Михаил» и «Симеон и Анна» и 2-х мелких судов, и к Неаполю Сорокина с 3 фрегатами; сам же направился к Палермо для личного соглашения о предстоящих действиях с лордом Нельсоном.
В Палермо, куда Ушаков прибыл 21 августа, он нашел эскадру контр-адмирала Карцова (линейные корабли «Исидор», «Азия» и «Победа» и фрегат «Поспешный», отправленные из Англии для содействия Ушакову), пришедшую в Палермо 3 августа.
В последние дни пребывания в Палермо турецкие команды окончательно вышли из повиновения своему начальству, и только Ушаков, явившись в разгар бунта на флагманский турецкий корабль, мог кое-как их успокоить. Поводом к этому новому бунту было побоище, происшедшее на берегу между сицилийцами и турками, в котором свыше 100 турок было убито и ранено.
Убедившись в невозможности, при бессилии самих же турецких адмиралов, водворить порядок на союзной эскадре и бесполезности, при таких условиях, присутствия турецкого флота, Ушаков предоставил Кадыр-бею возвращаться в Константинополь и снабдил его, по его же просьбе, особым письмом к нашему послу в Константинополе в удостоверение того, что турецкая эскадра всегда действовала успешно и что возвращение ее в Константинополь вызвано исключительно внутренними брожениями на кораблях; для Кадыр-бея это письмо служило бы гарантией, в случае неодобрительного отношения к его возвращению со стороны Порты. 1 сентября Кадыр-бей со своей эскадрой ушел к Дарданеллам, и этим окончилось содействие Турции нашему флоту.
Переговоры, которые Ушаков в Палермо вел с Нельсоном и королем Фердинандом, касались предстоящих действий русского флота. Имея соответствующие повеления от государя, адмирал предполагал следовать к Мальте, уже давно блокируемой английскими, португальскими и неаполитанскими судами, чтобы решительным ударом выбить французов из крепости, но Нельсон, сам имевший серьезные виды на Мальту, под всякими предлогами отклонял предложения Ушакова; король Фердинанд, со своей стороны, убедительно просил адмирала идти к Неаполю для восстановления порядка, что также входило, по указанию государя, в задачу, данную Ушакову. Адмирал в конце концов уступил, и 3 сентября наша эскадра вышла из Палермо, а 7-го уже стала на якорь на Неаполитанском рейде.
Русскому адмиралу были даны королем необычайно широкие полномочия. На него возлагалось водворить в Неаполе спокойствие, организовать в столице неаполитанские войска и нанести окончательный удар французам и республиканцам в Римской области. В соответствии с этим Ушаков был облечен наибольшею полнотою власти: ему была предоставлена свобода действий и поставлены в подчинение высшие неаполитанские военные чины.
В числе лиц, немедленно по прибытии эскадры явившихся, по обязанности, на корабль к Ушакову, был Трубридж, командир английского корабля, стоявшего на рейде. Узнав о приготовлениях Трубриджа к походу,Ушаков осведомился у него о цели плавания и получил ответ, что корабль идет в Чивитавеккью, чтобы, вместе с находящимися гам другими английскими судами, немедленно следовать к Палермо на соединение с Нельсоном.
В Неаполе Ушаков проявил обычную для него кипучую деятельность. При съездах на берег, всегда восторженно приветствуемый населением, он много внимания уделял ознакомлению с военными учреждениями столицы, налаживал их деятельность и производил смотры организуемым неаполитанским войскам, представлявшим собою весьма сомнительную силу: общая численность их не превышала 14 тыс., и из них только на 5 тыс. хватало ружей и боевого снаряжения. Но Ушаков отлично знал, в каком жалком положении были в это время и «военные силы» Римской республики, а потому в ближайшие же дни приступил к формированию особого отряда из десанта со своей эскадры и неаполитанских войск для похода на Рим.
В успехе этой экспедиции он не сомневался. Прибытие русского флота в Неаполь уже отозвалось последними судорогами издыхающей Римской республики,— она доживала последние дни.
Этим, как Ушаков узнал 14 сентября, и воспользовался Трубридж; слова его о походе в Палермо оказались беззастенчивой ложью.
Дальновидный англичанин своевременно учел впечатление, которое должно было произвести в Риме появление в Неаполе русского флота, и ложью, сказанною в глаза Ушакову, не постеснялся купить своему отечеству право на сомнительные лавры.
Придя в Чивитавеккью, он с этой целью вступил в сношения с французским гарнизоном в Риме, предложив ему сдаться на почетных условиях, и французский генерал Гарнье, войскам которого грозила неминуемая опасность с юга от русского десанта и неаполитанцев и с севера от подступавших австрийцев (Фрейлих), конечно, с радостью принял эти условия.
16-го числа была подписана капитуляция, по которой Рим, Чивитавеккья и еще 2 крепости сданы англичанам и неаполитанцам, а французский гарнизон, даже не признанный военнопленным, с воинскими почестями, оружием и награбленными в Риме античными художественными сокровищами, на английских транспортах через несколько дней был доставлен по Францию.
Как бы по-английски ни назывался этот поступок Трубриджа в отношении к интересам союзной Англии Русской державы, на русском языке для него есть только одно определение: это называется «передернуть». Именно так к этому поступку отнесся Ушаков.
Адмирал узнал об этом 19 сентября, а днем раньше им были отправлены к Риму наш десант с эскадры в 800 с лишком чел. и отряд неаполитанцев в 1,5 тыс. чел.
Негодованию Ушакова не было границ. Он даже хотел немедленно вернуть посланный им отряд, но настоятельные просьбы кардинала Руффо остановили это его намерение.
Какое дело было Трубриджу до того, что Рим остался почти в полном безначалии, что там должны были идти обычные в таких случаях кровопролитные междоусобия? Никакого. Ни он, и никто из его отряда даже и не был в Риме. Туда вступил 19-го числа с небольшим отрядом неаполитанский генерал Буркард, признавший капитуляцию, а затем прибыл, в качестве наместника короля Фердинанда, дон Диего Населли, принц Арагонский.
В Риме воцарился террор, своеволие и неистовства безначальной толпы. И Населли, и сами римляне с нетерпением ожидали прибытия русского десанта.
30 сентября этот десант торжественно вступал в стены Вечного города. Среди несметной толпы римлян, минуя Колизей и следуя по древнему Форуму, церемониальным маршем медленно проходили наши моряки. Впереди шла неаполитанская кавалерия, за ней наш десант,имея во главе лейтенанта Балабина и за ним начальника десанта, морского полка полковника Скипора, и над нашими колоннами развевались 2 корабельных флага; за нашими — неаполитанский отряд и обозы.
Наших моряков римляне встречали с самыми искренними радостью и восторгом. Улицы были запружены толпою, балконы и окна домов украшены коврами, беспрестанно раздавались рукоплескания и восторженные клики: «Eviva Paolo primo!.. Eviva Mascovito!»; с балконов и на улицах махали платками, бросали цветы. В толпе говорили: «Вот те, которые всегда бьют французов и которых французы боятся! Вот наши избавители!..»
Наш десант выставил караул на площади у палаццо Боргезе и занял все важнейшие посты в городе; постоянное помещение для десанта было отведено в монастыре св. Августина.
Занятие Рима русским отрядом указало австрийцам, державшимся поблизости и имевшим на столицу свои виды, на бесполезность их присутствия, и они поспешили уйти к Анконе.
5 ноября наш десант возвратился в Неаполь, куда был вызван Ушаковым, собиравшим все свои силы для похода на Мальту. Месячное пребывание десанта в Риме умиротворило разыгравшиеся после падения республики политические страсти, способствовало уничтожению террора и сыграло, вообще, ту же благородную роль, как и пребывание Белле в Неаполе в первые дни восстановленного королевства.
Это особенно подчеркивал король Фердинанд, писавший Ушакову, что прибытие русского флота в Неаполь было единственной причиной всех последовавших событий, что освободи гелем Рима является тог же русский флот и что спокойствием, воцарившимся в королевстве и Римской области, он обязан только Ушакову.

Прибытие русского флота в Неаполь, повлекшее за собою такое быстрое падение Римской республики, естественно, обратило на себя внимание тех из наших союзников, которые раньше, по отдаленности Корфу, где стоял Ушаков, от района их непосредственных интересов, не могли рассчитывать на содействие русской морской силы. Таков был король Сардинский, пользовавшийся выгодой от присутствия у Неаполя и Генуи Ушакова и Пустошкина, таковым хотел быть и лорд Нельсон.
Уже с октября Нельсон в своих письмах к Ушакову стал просить — и просил неоднократно, «убедительно,— как доносил Ушаков государю,— и неотступно» — об оказании поддержки английским силам, все еще блокировавшим и осаждавшим «ровесницу Корфу» — Мальту. На первую просьбу Ушаков категорически отказал, напомнив в своем письме Нельсону неблаговидный поступок Трубриджа, но на последующие, когда Нельсона стал поддерживать своими просьбами и неаполитанский король, стал сдаваться. Воля же государя, Великого Магистра Мальтийского ордена, положила предел колебаниям адмирала, и он, решив идти к Мальте, отозвал, как было видно выше, наш десант из Рима и стал действительно готовиться к походу.
Характерно следующее место в одном из писем Нельсона к Ушакову, в котором английский адмирал мотивирует необходимость содействия русского флота у Мальты:
«Это предприятие весьма важно для моего государя; следовательно, важно и д^я меня; притом оно будет приятно для Великого Магистра, верного союзника моего Короля...»
Настойчивость, проявленная в этом вопросе Нельсоном, объяснялась тем, что дела на Мальте были, действительно, далеко не блестящи. Блокировавшая Мальту вместе с англичанами португальская эскадра была отозвана в Лиссабон; для действий против крепости Ла-Валетта английские сухопутные силы были малочисленны; попытка англичан привлечь к совместным действиям мальтийцев встретила с их стороны отказ. Генерал Вобуа, комендант Ла-Валетты, гарнизон которой был доведен долгой блокадой до отчаянного положения, держался геройски и отвергал все требования о сдаче.
Как всегда, Ушаков и к походу на Мальту готовился основательно: он бил наверняка. На эскадру были приняты десант из Рима и пришедший от Суворова отряд князя Волконского (2 тыс. чел.); корабли спешно чинились, производилась приемка запасов, продовольствия и т. д. Противные ветры задерживали выход флота в море, который состоялся наконец 20 декабря.
В Неаполе был оставлен отряд из трех чинившихся там фрегатов, эскадра Пустошкина блокировала Геную, гр. Войнович держался у Анконы; в Корфу находились оставленные Ушаковым 2 корабля и, кроме того, новая эскадра (кап. 1 ранга С. А. Пустошкина: 2 фрегата, 2 бригантины, 5 небольших военных судов и 3 транспорта), доставившая в половине ноября из Одессы сухопутный отряд генерал-майора Бороздина, предназначенный государем для отправления в Неаполь согласно просьбе о том короля Фердинанда; все же остальные морские силы шли под флагом Ушакова к столь близкой сердцу государя Мальте.
К месту назначения флот, однако, не дошел: в Мессине, куда Ушаков прибыл 22 декабря, он получил высочайшее повеление от 23 октября о возвращении всего флота в Черное море — достойный ответ на интриги наших союзников.
Из Мессины же адмирал отправил предписания всем отдельным эскадрам о немедленном возвращении в Корфу, куда и сам прибыл с флотом 8 января 1800 г.
В конце этого месяца Ушаков получил новое повеление государя, от 20 ноября, отменявшее
возвращение флота в Россию и требовавшее отправления эскадр в крейсерство у берегов Италии и Сицилии: государь еще раз сделал попытку достичь соглашения с союзниками.
Почти одновременно с этим английский адмирал лорд Кейт обратился к Ушакову с просьбой оказать содействие в делах Египта: он просил об установлении крейсерства между берегом Африки, Мальтой и Сицилией для заграждения французам, если бы их египетский корпус пытался пройти на транспортах из Египта морем, прохода к берегам Франции.
Итак, флоту предстояли новые действия. Ушаков в это время был занят починкой своих кораблей, сильно потерпевших при шторме, встреченном ими на пути от Мессины к Корфу, и для первого крейсерства назначил эскадру Пустошкина, еще не прибывшую в Корфу, а для второго (берега Африки —Мальта —Сицилия) — сравнительно мало пострадавшую эскадру Карцова.
Привезенный из Одессы отряд (11 656 чел.) был отправлен на доставившей его в Корфу эскадре в Отранто, откуда через Бари прибыл в Неаполь; эскадра же немедленно возвратилась в Корфу и в конце марта ушла в Черное море.
Между тем происшедшие за это время в Египте события (удачное для французов сражение, которое надолго обеспечивало им возможность держаться в Египте)сделали крейсерство наших эскадр излишним, и Ушаков отозвал обоих адмиралов в Корфу (эскадра Пустошкина прибыла 30 мая, Карцова — 2 июня). В то же время французы, одержавшие ряд побед над австрийцами, снова овладели Северной Италией. Все, чего еще недавно достиг здесь Суворов, было уничтожено; грозило уничтожение и плодам действий флота.
В Неаполитанском королевстве поднялась тревога. Король Фердинанд неотступно просил у Ушакова защиты; просила о присылке эскадры к берегам Египта Турция. Но от государя, окончательно разочаровавшегося в союзниках (Австрия и Англия), адмирал получил новое повеление о непременном возвращении флота в Россию, с тем чтобы перед уходом отправить на Мальту, если она уже сдалась, бывшие в распоряжении Ушакова сухопутные отряды.
Собранный адмиралом военный совет, тщательно обсудив все обстоятельства, постановил: для защиты Неаполитанского королевства оставить в Неаполе не вернувшийся еще оттуда отряд Сорокина (3 фрегата и транспорт) и отправленный недавно сухопутный одесский отряд; на Мальту, которая все еще геройски держалась, ничего не посылать; всему флоту возвращаться в Севастополь.
Это решение, продиктованное как высочайшей волей, так и ненадежным состоянием многих, износившихся в море, кораблей, трудностью продовольствия флота и пр., осталось неизменным, и, после новых просьб короля Фердинанда, и б июля Ушаков с флотом ушел из Корфу к Дарданеллам.
Трогательно было прощание адмирала и флота с Республикой Семи Островов. К Ушакову являлись депутации от сената и народа, ему подносили адреса, присылали подарки — и все это с самой искренней к нему любовью, которая сквозила в каждом слове, каждом жесте.
Об этом можно судить по тем подношениям, которые были сделаны адмиралу народом: от столицы Республики, Корфу,— осыпанная бриллиантами золотая шпага с надписью: «Корфу — освободителю своему Ушакову»; от острова Кефалония — золотая медаль с портретом Ушакова, от Занте — серебряный золоченый щит с изображением островов и золотая шпага; от Итаки — золотая медаль с изображением Одиссея, и up... Надписи на этих подношениях разными словами говорили об одном и том же («благочестивый Федор Ушаков...», «победителю нашему Ушакову», «мужественный освободитель Итаки», «остров Занте приносит мужественному и храброму главному предводителю морских сил адмиралу Ушакову в знак благодарности к своему спасителю и победителю, исторгшему сей остров от беззаконного тиранского ига» и т. д.).
Ушаков — победитель, избавитель, спаситель, освободитель; вот глас народа, призванного русским адмиралом к новой жизни!
Но не один Ионические острова искренно горевали при уходе русского флота. Горевали и те области прибрежной Албании (и христианской), освобождение которых от французов совершилось также при помощи Ушакова, и которые, еще до ухода Ушакова, в знак своего желания всецело отдаться России, украсились русскими флагами и своим самодержавным государем считали императора Павла.
Политика — наш союз с Турцией — не позволила тогда исполнить их желание, но искоренить в сердцах этих албанцев приверженности к России не могла.
С сознанием исполненного долга возвращался Ушаков в Россию. 31 августа флот стал на якорь у Константинополя, а 10 сентября торжественно прошел мимо султанского дворца к Бу-юкдере, где простоял почти месяц, пока велись окончательные переговоры об установлении русско-турецкого протектората над Республикой Семи Островов и происходил торжественный размен ратификаций.
Ушаков и весь флот были достойным образом встречены султаном, приславшим адмиралу че-ленг (украшенное бриллиантом перо на шляпу) и подарившим ему 6 турецких пушек, которые были даны на нашу эскадру еще на пути из Дарданелл к Цериго, соболью шубу и пр.
12 октября Ушаков вышел в Черное море, а 26-го его победоносный флот вошел наконец на рейд Севастополя.
Свыше двух лет не видал Севастополь родных для него кораблей Ушакова, и это время — первые годы союза России с Турцией — в самом Черном море ничем особенным не отмечено. Но флот Черноморский, его лучшие корабли, его лучшие адмиралы, офицеры и команды свое отсутствие из Севастополя отметили подвигами, совершенными в другом море,— свободные пути к которому уже в последующее царствование были — как, впрочем, остаются и теперь — заказаны.
Нет основания считать результаты Ушаков-ской кампании умаленными оттого, что, например, освобожденное им Неаполитанское королевство снова ожидало вторжения французов: п таком случае пришлось бы свести на нет и походы Суворова, все плоды побед которого, по уходе его с армией из Северной Италии, были совершенно уничтожены французами.
Но это было бы и неверно.
Ушакову, начавшему борьбу с французами задолго до появления в Италии Суворова и ушедшему с флотом в Россию значительно позже, чем Суворов с армией, эта продолжительная кампания дала право на признательность со стороны России не только за подвиги, которыми восхищался Суворов, но и за те выгоды, которые России доставил Ушаков и которых, при всем желании, не мог в этой войне дать ей Суворов.
Краткий перечень Ушаковских заслуг заключает в себе: покорение Ионических островов, низвержение Партенопейской республики и восстановление Неаполитанского королевства, низвержение (Ушаков — причина,Трубридж — повод) Римской республики, Анкона и Генуя, содействие Сардинии, учреждение Республики Семи Островов, борьба с террором в Апеннинах...
Этот перечень мог бы быть пополнен Египтом, Тунисом, Албанией, Черногорией («Впрочем, тем менее можете Вы теперь, —писал государь черногорскому митрополиту св. Петру Негошу в 1799 г.,— подвержены быть какой-либо опасности и потому еще, что флот Наш, обретающийся ныне в Средиземном море... не оставит в нужде всякую дать Вам помощь...»), Дубровником, Далмацией.
Не Нельсон, а Ушаков дал понять неаполитанцам, что они прежде всего итальянцы; и последовавшая борьба за эту идею создала единую Италию. Не ломкою вековых устоев, а чутким проникновением в народную душу привил Ушаков в Республике Семи Островов начала государственности.
Все это — свойства русской души, которые Достоевский считал исключительно ей присущими и называл их «всечеловечностыо» и «всемирною отзывчивостью».
В том, что Ушаков со своим флотом явился от имени России действительным фактором возрождения потрясенных Великой революцией народов,— его неотъемлемая заслуга.
Другая заслуга — более ощутимая: создание на Ионических островах базы не только политического влияния России, но и базы военной, русского аванпоста в Европе и на Ближнем Востоке. Оставленные открытыми проливы (опять заслуга Ушакова, умевшего ладить и с щепетильностью Турции) обеспечивали вместе с тем для нашего Юга быстрое развитие торговли.
Суворов явился в Италию блестящим метеором. Ушел Суворов — и погас ослепительный свет. От его побед России ничего не досталось.
Ушаков также сверкнул и ушел... И не один еще год после того на цветущих островах Средиземного моря, на чуждом для нас языке, молились о здравии «Благочестивейшего, Самодержавнейшего, Великого государя нашего» —
«республиканцы», если их так можно назвать, «от России» — греки Ионических островов.
Только флот, другими словами, дал осязательные выгоды России в эту войну.

Только в следующем, 1775-м, году русский флот вернулся в Россию.
Императрица поручила графу Чернышеву написать Адмиралтейств-коллегий, что «она посылку флота своего в Архипелаг, преславное его тамо бытие и счастливое возвращение в свои порты, за наиблагополучнейшее происшествие государствования своего почитать изволит».
В 1776 г., во время высочайшего смотра флоту, участвовавшему в Архипелагской экспедиции, на шканцах корабля «Ростислав», в присутствии императрицы с блестящей свитой и иностранных послов, был прочитан рескрипт, в котором флоту выражалась благодарность «за храбрость, мужество и усердные подвиги, которыми приобрели вечную славу морские Российские силы».
«Не исчисляем побед,— говорилось в рескрипте,— завоеваний и владычества в Архипелаге, в Морее и при берегах Европы, Азии и Африки,— свету оные столько же известны, как очевидным свидетелям».
Такая лестная оценка деятельности флота в Архипелагской экспедиции была, по справедливости, заслуженной.
Посланный в качестве транспортного средства для действия наших сухопутных войск у берегов Морей, флот, после неудач наших десантов, сам перешел в действующую силу и здесь превзошел самого себя.
Чесма, заставившая говорить о себе Европу, покорила «под нози» Екатерины десятки архи-пелагских островов, и только политическая близорукость наших дипломатов привела к тому, что за Россией ни один из этих островов,— а из них было много со всеми качествами прекрасных баз для большого флота,— не остался.
Действия флота в этой экспедиции были широко учтены при заключении Кучук-Кайнарджийского мира.
Уничтожение турецкого флота при Чесме и постоянные отвлечения турецких сил к Архипелагу отозвались ослаблением турецких сил в Черном море и в необходимости, ведя борьбу на Дунае, держать сухопутные силы в тылу Константинополя.
Политическая обстановка, в которой пришлось действовать флоту, была более благоприятной вначале, чем в конце. Посылка флота отдельными, разновременно выходившими из Балтийского моря эскадрами давала возможность не делать из экспедиции шумихи, которая могла бы встревожить Европу; последовавшая затем Чесма одним своим громким именем открывала проход вокруг Европы остальным нашим эскадрам. Во вторую половину пребывания в Архипелаге действия флота значительно стеснялись как заключавшимися Румянцевым перемириями, так и ограничениями в строгой блокаде Дарданелл, которые предписывались из Петербурга.
Архипелагская экспедиция ввела Россию в более широкий круг внешней политики, чем это было когда-либо, и тем способствовала возвышению и укреплению русского престижа в глазах не только европейских держав, но и стран Северной Африки, завязавших сношения с Россией.
Влияние Архипелагской экспедиции на европейскую политику России особенно сильно сказалось впоследствии, когда императрица Екатерина II, опираясь на прогремевшее по всему свету имя Чесмы, с таким гордым сознанием своей силы продиктовала Европе начало морского вооруженного нейтралитета.
Архипелагская же экспедиция выяснила значение для России Средиземного моря как театра для воздействий флота в войнах против Турции и политическую ценность прилегающих к этому морю стран, из которых многие (Греция, Черногория, друзская Сирия, христианское население Алжира, отчасти Египта) видели в России покровительницу и заступницу, а некоторые вскоре же, при Екатерине, искали с Россией сближения (Марокко) и даже подданства (остров Корсика).
России должна быть особенно дорога память о двух высших участниках экспедиции, графе Орлове и адмирале Спиридове.
Граф Алексей Григорьевич Орлов, имевший при вступлении в должность главнокомандующего всего 32 года от роду, выказал, особенно в период долговременной блокады Дарданелл, несомненные достоинства в верховном командовании. Его ошибки за первый период войны (возложение главных операций на сухопугные силы, недостаточная осведомленность о качествах греков как боевого материала, некоторая растерянность перед Чесменским сражением, оправдывающаяся, впрочем, новизною для него морского дела, неиспользование Чесмы и др.) искупаются той стойкостью, которую он обнаружил при вопросе о блокаде Дарданелл в борьбе
с Петербургом, откуда гр. Панин всячески мешал ему «оголодить Константинополь». Большая заслуга гр. Орлова заключается также и в прозорливом предвидении разгаданного им турецкого плана, следствием чего была Патрас-ская победа.
В адмирале Григории Андреевиче Спиридове необходимо отметить прежде всего то, что он, единственный из участников экспедиции, был тем звеном, которое, через печальный для флота период ближайших преемников Петра Великого, связало эпоху великого основателя флота с эпохой Екатерины II.
Относительно года рождения Спиридова существуют разные даты, приблизительно — 1713 г.; по из того, что он начал службу в 1723 г. и участвовал в Персидском походе, ясно, что эти даты неверны. В 1761 г., командуя кораблем «Св. Андрей Первозванный», Спиридов отличился при взятии русской (Вуншевой) батареи под Кольбергом; в 1762 г. произведен в контр-адмиралы, в 1764 г. — в вице-адмиралы и в 1769-м, перед назначением в Архипелаг, произведен в адмиралы.
Перед принятием назначения Спиридов жаловался императрице па свою старость и дряхлость, но Екатерина не сочла возможным заменить Спиридова, и он отправился в Архипелаг. Проходя Английским каналом, Спиридов впервые, с основания русского флота, не исполнил существовавшего до него обычая салютовать англичанам в знак уважения к их морскому могуществу.
В Архипелаге Спиридов оказался в подчинении у графа Орлова, в сравнении с ним почти мальчика, и, по свойственной ему скромности, старался сглаживать недоразумения, которые иногда происходили между ним и молодым главнокомандующим.
Относительно громкого титула «Чесменский» надо сказать, что и по личному участию, и по высшему руководству боем Спиридов имел на него больше права, чем гр. Орлов, получивший титул по личному благоволению к нему императрицы, хотя он тогда еще не вошел в понимание обстановки морской войны, а за неудачи начатых и брошенных им действий в Морее заслуживал осуждения, особенно за то, что, выгораживая себя, в донесениях императрице всю вину за неудачи перелагал на греков. «Здешние народы, —писал он,— льстивы, обманчивы, непостоянны, дерзки и трусливы... робость греков и майнотов лишает меня совсем надежды». ,
В оценке владения нами островами Архипелага Спиридов выказал глубокое понимание их стратегического значения.«За главную надобность,— писал Спиридов графу Орлову,— содержать до миру в подданстве (эти острова) признаваю: во-первых, славу нашей Великой государыни, что Она, Великая наша государыня, владеет в Архипелаге греческом от Негропонта до Анатолии Архипелаг-ским Великим Княжеством, а во-вторых, ежели при мире останутся у ней, Великой государыни, или доставится вольность (им), то сие также увеличит славу Ее Величества.
В-третьих же, когда оные до миру острова за нами останутся, то, по близости к Негропонту, к Морее и Малой Азии, затворяют, чрез наших крейсеров, от Кандии и Египта, к Смирне, Са-лонике и Константинополю, также и от оных мест в Средиземное море, вход неприятельских военных и с их турецкими грузами судов, так как бы обоими частьми света в воротах...
, А четвертое, мы имеем теперь надежное, военное, сборное у себя место — остров Парос и порт Аузу... и весьма сие место нужно, чтоб до миру его отнюдь не оставить, а укрепиться елико возможно... Ежели бы Англичанам или Французам сей остров с портом Аузою и Анти-Паросом продать, то б, хотя и имеют они у себя в Медите-рании свои порты, не один миллион червонных с радостию б дали».
К сожалению, ни граф Орлов, ни граф Румянцев, заключивший мир с Турцией, не оценили в должной степени глубокой мысли Спиридова, осуществление которой дало бы России в последующих войнах с Турцией несомненные выгоды, упрочило бы наше влияние в Средиземном море и, быть может, коренным образом разрешило восточный вопрос.
Старость и дряхлость, в связи с несогласиями с графом Орловым, все более одолевали Спиридова, и в 1773 г. престарелый адмирал, служивший еще Петру Великому, ушел в отставку, с начала и до конца честно исполнив свой долг в Архипелагской экспедиции, этом «благополучнейшем происшествии юсударствования» Екатерины Великой.

В 1775 г., по инициативе Потемкина, императрица предписала Адмиралтейств-коллегий избрать на Днепровском лимане место для оборудования морской базы.
Произведенные адмиралом А. Сенявиным исследования лимана указали на лучшее для этой цели место около урочища Глубокая Пристань, которое и было выбрано для будущего военного порта.
Здесь было решено немедленно создать порт с эллингами и магазинами на 20 больших судов. Год спустя в этом месте был заложен город Херсон, обнесенный укреплениями. На берегу спешно возводилось адмиралтейство.
Дабы обеспечить новому адмиралтейству (и флоту) быстрое и самостоятельное развитие, оно было изъято из ведения Адмиралтейств-коллегий и получило свое собственное управление, во главе которого был поставлен, по выбору самого Потемкина, деятельный и знающий адмирал Клокачев145.
Одновременно был намечен и штат будущего Черноморского флота. На первое время надлежало выстроить двенадцать линейных кораблей 65-пушечного ранга, а число фрегатов, считая и имеемые, довести до 20.
Не было оставлено судостроение и на Азовском море. Понимая всю трудность поставить судостроение в Херсоне сразу на твердую почву, Потемкин распорядился, чтобы Азовские верфи продолжали постройку фрегатов и мелких судов, необходимых для плавания в мирное время и для практики личного состава.
В 1783 г., с окончательным присоединением Крыма к России, было решено основать новую морскую базу на Черном море в Ахтиарской бухте, теперешнем Севастополе.
До сих пор наличные базы в Таганроге и Херсоне представляли из себя слишком много неудобств. База в Азовском море была слишком удалена от театра военных действий, а ее верфи могли строить только небольшие суда. База в Херсоне, хотя и могла обслуживать нужды боевого морского флота, но являлась внутренней базой, которая могла быть, в случае военных действий, закрыта Турцией, фактической владетельницей, с помощью крепости Очакова, выхода из Днепровского лимана в море.
Это и побудило Потемкина немедленно приступить к оборудованию Ахтиара, как операционной базы для флота.
Было решено на первых порах оборудовать этот порт, получивший имя Севастополя, как порт для сосредоточения корабельного флота; в Херсоне же и Таганроге продолжать постройку судов, оставя за ними значение снабжающих баз.
В 1783 г. в Херсоне были спущены первый черноморский линейный корабль «Слава Екатерины» (74-пуш.) и первый большой 50-пушечный фрегат «Св. Георгий Победоносец», после чего началось регулярное пополнение молодого флота боевыми морскими судами.
Уже в 1784 г. первая небольшая эскадра из нескольких судов вышла из Днепровского лимана и под командой капитана графа Войновича крейсировала около берегов Крыма, а осенью вошла в Севастопольскую бухту на зимовку.
Присоединение Крыма и появление наших судов в Черном море сильно взволновали Турцию, которая едва не объявила войны. Дипломатические переговоры, начавшиеся по этому поводу, успели предотвратить столкновение, но в то же время еще раз показали, что скорый разрыв неизбежен.
С целью скорейшего и планомерного создания флота императрица сочла необходимым подчинить его непосредственно Потемкину, который 13 августа 1785 i: вступил в управление всем Черноморским флотом с его адмиралтействами и портами в Черном, Азовском морях, на Днепре и Дону. Одновременно ему был пожалован кейзер-флаг, как наместнику императрицы.
Тогда же был окончательно утвержден и первый штат Черноморского флота, по которому было положено иметь — 12 линейных кораблей 80- и бб-пушечного ранга, 20 больших фрегатов от 22 до 50 пушек и 23 мелких судна с общим числом 13,5 тыс. чел. команды.
Столь значительное число кораблей требовало большого количества офицеров. Часть была переведена из Балтийского моря по выбору Потемкина, а часть была приглашена им на службу из иностранных флотов, особенно англичан, которые шли на русскую службу с большой охотой.
Немало было принято охотников во флот и греков, занимавшихся корсарством в Архипелаге. Это были отличные, опытные моряки, специализировавшиеся на борьбе с турками на море, которые охотно являлись к Потемкину со своими легкими, хорошо вооруженными судами для несения крейсерской службы.
Организованные из них летучие отряды впоследствии отлично выполняли свое боевое и разведочное назначение и наводили страх по всему турецкому побережью, уничтожая торговые суда и беспокоя неприятеля.
Вступив в непосредственное управление флотом, Потемкин, несмотря на все отсутствие опыта в столь сложном деле, как управление морской силой, с первых же шагов выказал себя человеком гениальных способностей, ясно понимающим главнейшие основы этого нового сложного дела.
Проницательный от природы, он, не увлекаясь мелочами, с редким предвидением умел создавать благоприятные условия для развития вверенного его заботам флота.
Обладая даром удачного выбора своих помощников, Потемкин управлял их деятельностью точными, определенными директивами, не вмешиваясь в детали и не стесняя ничьей инициативы, которую умел ценить и поддерживать.
Ближайшее знакомство с деятельностью «великолепного князя Тавриды» совершенно уничтожает создавшийся по немногим фактам миф о распущенном самодуре, властолюбивом деспоте, подчинявшем всех своих сотрудников безудержному произволу и разнузданным проявлениям честолюбия и эгоизма.
Напротив, это был замечательный государственный деятель, действовавший по определенной программе, человек, стоявший в культурном отношении на голову выше всех своих современников, творивший великое дело государственного формирования во имя величия обожаемой императрицы и родины.
Это был человек, влюбленный в свое дело, гуманный и справедливый начальник, горячо заботящийся о благоденствии своего края, своим простым, сердечным отношением к окружавшим его и подчиненным снискавший всеобщую любовь.