К 2 часам ночи турки заметили возвращение эскадры и открыли по ней из батарей пушечный и ружейный огонь, но было уже поздно; Сенявин вывел эскадру из обстрела батарей и, выйдя из пролива, стал на якорь у входа.
С рассветом с эскадры были замечены три турецких корабля, сильно избитые (из них один вице-адмиральский). без стены; которые во время ночного сражения пали на мель у азиатского берега при входе в пролив и теперь спешно буксировались в Дарданеллы гребною флотилией. Се-нявин сигналом приказал Грейгу с кораблями «Ретвизан», «Ярослав», «Селафаил», «Скорый» и фрегатом «Венус» атаковать неприятеля.
Турецкая гребная флотилия немедленно бросилась в бегство; оставленные ею три корабля прибавили парусов и направились в пролив, но из них только один вошел в Дарданеллы; два же другие были вынуждены снова выброситься на мель под защиту береговых батарей; всем трем были нанесены такие тяжелые повреждения, что они оказались совершенно негодными к дальнейшей службе. Наступивший штиль заставил Грейга выйти из пролива, и этим окончилось Дарданеллы;кое сражение.
Наши потери в этом сражении: убито на эскадре, кроме капитан-командора Игнатьева, 26 матросов и ранено 3 офицера, 1 гардемарин и 50 матросов; корабли на следующий день справились с повреждениями, самыми незначительными. Потери у турок были очень большие: убитых и раненых у них было около 1 тыс. чел., почти все корабли сильно избиты.
Первый выход турецкого флота против Се-нявина оказался, таким образом, весьма неудачным: потерпев сами поражение, турки не отняли Тенедоса и не нанесли урона нашей эскадре. Огорченный капудан-паша сорвал свою досаду на своих же вице-адмирале и двух командирах кораблей: потребованные сигналом к Сеиду-Али, они, как наиболее, по его мнению, виновные в неудаче, все трое на его же корабле были удавлены.
12 мая Сенявин перешел к Тенедосу, и здесь состоялись торжественные похороны капитан-командора Игнатьева, павшего в тот момент, когда он на «Сильном» отдавал приказание свалиться с неприятельским кораблем на абордаж.
К Дарданеллам Сенявин 16 мая снова выслал блокирующие суда — корабль «Мощный» и фрегат «Венус», а через два дня отправил на смену им Грейга с 5 кораблями, тесно обложившими вход в пролив и окончательно прекратившими подвоз провианта в Константинополь.
В столице Турции, где цены на съестные припасы непомерно вздорожали, началась голодовка, перешедшая вскоре в голодный бунт, завершившийся государственным переворотом: возмутившимися янычарами и чернью были убиты все министры, султан Селим III свержен с престола, на престол вступил Мустафа IV197. От нового султана парод требовал вторичного отправления морских сил против Сенявина, но турецкий флот все медлил с выходом из пролива.
Сенявину, жаждавшему решительного сражения с неприятельским флотом, оставалось снова обратиться к испытанному им приему — разделением своих сил вызвать турок в Архипела!, и местом для демонстрации он избрал на этот раз остров Лемнос. В конце мая Грейг был отозван от Дарданелл и с кораблями «Уриил», «Ярослав», «Рафаил», «Клена» и «Ретвизан» отправлен к Лемносу.
Демонстрация удалась и на этот раз: 3 июня Грейг, ставший у Лемноса против крепости Пе-лари, высадил десант в 812 чел. при 28 офицерах под командой командира корабля «Рафаил», капитана 1 ранга Лукина; десант, взявший после атаки передовые укрепления, готовился уже на следующее утро штурмовать крепость Ликодия, как полученное ночью приказание заставило его немедленно возвращаться: турецкий флот показался из пролива, и Сенявин потребовал Грейга к Тенедосу.
Не закончив, таким образом, и здесь начатого дела (на Лемносе мы потеряли 14 убитыми и
6 ранеными, а турки всего до 150 чел.), Грейг на следующий день ушел от Лемноса, взяв с собою
7 захваченных здесь турецких судов с разным грузом.
Оказалось, что турки только ненадолго показались из пролива и сейчас же ушли. Но это, как считал Сенявин, было признаком скорого их выхода в Архипела!' на более продолжительное время, и в этом адмирал не ошибся.
Настойчивые требования народа и приказания нового султана, желавшего ознаменовать начало своего царствования блистательной морской победой, заставили наконец капудан-пашу собрать все годные для боя корабли и, всенародно поклявшись доставить в Константинополь голову Сенявина, снова выйти против русского адмирала.
10 июня турецкий флот показался из Дарданелл. Турки стали на якорь по южную сторону острова Имброс — всего 10 кораблей, 6 фрегатов, 3 шлюпа и 2 брига: у Сеида-Али было два флагмана: адмирал Бекир-бей и контр-адмирал.
Свежий N, державшийся непрерывно трое суток, только 14-го числа позволил Сенявину сняться с якоря и выйти в море; у Тенедоса же, для его защиты, адмирал оставил бриг «Богоявленск» (Черноморского флота) под командой лейтенанта де Додта.
Перед выходом в море Сенявин отдал следующий приказ: «Обстоятельства обязывают нас дать решительное сражение, но, покуда флагманы неприятельские не будут разбиты сильно, до тех пор ожидать должно сражения весьма упорного, посему сделать нападение следующим образом — по числу неприятельских адмиралов, чтобы каждого атаковать двумя нашими,— назначаются: "Рафаил" с "Сильным',' "Селафаил" с "Уриилом" и "Мощный" с "Ярославом"».
По сигналу № 3 немедленно спускаться сим кораблям на флагманов неприятельских и атаковать их со всевозможной решительностью, как можно ближе, отнюдь не боясь, чтобы неприятель пожелал зажечь себя. Прошедшее сражение 10 мая показало, чем ближе к нему, тем от него меньше вреда, следовательно, если бы кому случилось и свалиться на абордаж, то и тогда можно ожидать вящего успеха.
Пришед на картечный выстрел, начинать стрелять. Если неприятель под парусами, бить по мачтам; если же на якоре, то по корпусу. Нападать двум с одной стороны, но не с обоих бортов; если случится дать место другому кораблю, то ни в каком случае не отходить далее картечного выстрела.
С кем начато сражение, с тем и кончать или потоплением, или покорением неприятельского корабля. Как по множеству непредвиденных случайностей невозможно сделать на каждую положительных постановлений, я не распространю оных более; надеюсь, что каждый сын Отечества почтится выполнить долг свой славным образом. Корабль "Твердый". Дмитрий Сенявин».
Этот приказ, ярко характеризующий творчество Сенявина как флагмана, краткий и ясный по цели, исчерпывающий по содержанию, оригинальный по замыслу, дышит уверенностью в своей силе, верой в конечную победу (несмотря на преимущество турок в числе орудий — 1 196 против 754 наших), глубоким благородством духа (отсутствие громких фраз, почти вечных спутников обычных приказов перед сражением).
Только 16 июня, из-за противного маловет-рия, Сенявин стал с эскадрой на якорь между островом Имброс и европейским берегом; но турецкого флота уже не было: Сеид-Али еще накануне спустился к Те и ед осу.
Этот остров, как рассчитывал Сенявин и раньше, явился для турок приманкой; и для Те-недоса, на который теперь обрушились весь турецкий флот и подошедшая с анатолийского берега и гребная флотилия, настачи тяжелые минуты: наши силы на Тенедосе составляли оставленный там гарнизон в числе до 1 тыс. чел., бриг «Бого-явленск» и два греческих судна; эскадра же, ушедшая на Имброс, задерживалась противными ветрами.
Бриг «Богоявленск» втянулся в гавань — и началась беспримерная оборона.
На остров высадилось 7 тыс. турецких войск, находившихся под командою французских офицеров; весь турецкий флот Сеида-Али, вся гребная флотилия обрушились против наших ничтожных сил.
Непрерывная бомбардировка с моря, отчаянные штурмы на суше, стоившие туркам множества людей,— не привели к желаемому результату. Избив своими снарядами почти весь бриг, турки были принуждены отбуксировывать получивший сильные повреждения свой фрегат, рискнувший было на атаку «Богоявленска», потеряли потопленными 2 канонерские лодки и все-таки не добились никакого успеха, как не добились его и на суше, где полковник Падейский одну за другой отбивал яростные атаки неприятеля.
17 июня, как только позволил ветер, Сенявин спустился к Тенедосу. Сеид-Али, завидев нашу эскадру, поспешно принял на корабли часть десанта, снялся с якоря и успел уйти в море в южном направлении до прихода Сенявина, в полдень ставшего у Тенедоса на якорь.
Теперь каждая минута была дорога. Сенявин истребил несколько судов турецкой гребной флотилии, снабдил необходимыми припасами крепость, которой приходилось держаться против оставшегося на острове 6-тысячного неприятельского десанта, оставил для защиты острова фрегат «Венус», шлюп «Шпицберген», бриг «Богоявленск» и 2 греческих судна и ранним утром 18 июня вышел в море.
На эскадре полагали, что турецкий флот либо спустился дальше на юг, к острову Митилена, либо уже успел повернуть и спешит укрыться в спасительные для него Дарданеллы.
Сенявин решил иначе. Проницая психологию своего противника, адмирал считал самым вероятным, что турки направятся к Лемносу, о нашей диверсии у которого капудан-паша не мог не знать и, быть может, рассчитывал и там найти оставленный, как он мог думать, малочисленный русский десант.
Но если в своем расчете обманулся Сеид-Али, то не обманулся Сенявин: утром 19 июня, при подходе к Лемносу, у острова был замечен сперва один неприятельский корабль, а затем и весь флот, стоявший в неровной линии под берегом и немедленно же снявшийся в направлении к Афону. Турки построились в боевую линию, имея в кордебаталии три флагманские корабля; наша эскадра спускалась на них.
В 9-м часу утра турки первыми открыли огонь с большой дистанции, но Сенявин не отвечал, пока не сблизился с неприятелем на картечный выстрел.
Нашей эскадре оставалось исполнить вышеприведенный Сенявинский приказ. «Рафаил», шедший впереди с «Сильным» и принявший на себя огонь всего турецкого флота, прорезал неприятельскую линию и, сражаясь на оба борта с кораблями капудан-паши и капитан-бея, скрылся в дыму, потеряв своего доблестного командира, почти легендарного русского силача капитана I ранга Лукина, убитого ядром в живот
Остальные наши корабли, назначенные атаковать турецких флагманов, привели к ветру и, образовав почти сплошную огнедышащую стену, сблизились с ними на пистолетный выстрел.
Сенявин на «Твердом» вместе со «Скорым» бросился на передовые турецкие суда, против которых действовал Грейг с «Ретвизаном» и «Еленой», быстро сбил турецкий фрегат и заставил лечь в дрейф передовой корабль. Этим адмирал остановил неприятельскую линию и дал возможность «Рафаилу», теперь выбиравшемуся на ветер, снова войти в строй; попытка турок отрезать «Рафаил» не удалась, и их 3 передовые корабля были принуждены спуститься; шедший за ними корабль «Сед-эль-Бахр», под флагом адмирала Бекир-бея, слал носом против борга «Твердого» и в несколько минут потерял все паруса и реи.
Сбитые «Твердым» с линии 3 корабля и фрегат одновременно бросаются на «Скорый», и один из кораблей пытается взять его на абордаж, но встречает такой жестокий картечный и ружейный огонь, что немедленно отходит и попадает под продольный залп «Ярослава».
К передовым турецким кораблям навстречу снешаг два арьергардных и один фрегат, но на них на «Твердом» налетает Сенявин — и снова останавливает неприятельскую линию.
Адмирал хладнокровно руководит сражением. На «Твердом», в двух шагах от Сенявина, падает сигнальщик, подающий адмиралу трубу: картечь оторвала сигнальщику руку, и в ту же минуту ядро разорвало его пополам и убило еще двух матросов около Сенявина. Но адмирал невредим, он продолжает отдавать в рупор приказания и своим примером вдохновляет обожающих его подчиненных.
И они вдохновенно сражаются, и грядущим поколениям дают высокие примеры самоотвержения.
На «Скором» тяжело ранен и гут же умирает лейтенант Кубарский. Его сменяет лейтенант Денисьевский, и сейчас же ядро отрывает ему ногу. Его поднимаю! на носилки, и Денисьевский подбодряет команду: «Ребята! Мало вас, но вы герои! Потрудитесь для русской славы!..»
И этот доблестный дух царил на всей эскадре. Как на учении, «Селафаил» в самом пылу сражения, отстреливаясь на оба борта, меняет перебитую марс-рею. Как на учении, корабли мастерски маневрируют, соблюдают расстояния, поражают неприятеля беспощадной меткой стрельбой.
И строки бесхитростной матросской песни, сложенной про это сражение — «Многи щепки рвутся, люди в кровь дерутся; хотят в крови драться, туркам не поддаться...» — говорят не только об ожесточенном бое, но о бое желанном, в котором люди для того дерутся «в кровь», чтобы ценою хоть последней ее капли, по получить свое — праздновать победу.
Этот праздник па нашей эскадре наступил через 3,5 часа после начала боя.
Турки дрогнули, стали спускаться. На наших кораблях заиграла музыка, загремело и раскатилось по всей эскадре могучее «ура».

Но еще раньше выяснилось, что от плана взятия Константинополя отказались и со стороны Черного моря. Хотя малочисленный и запущенный Черноморский флот и готовился к прорыву через Босфор и командующему эскадрой контр-адмиралу Пустошкину195 Чичагов отправил относительно прорыва и взятия Константинополя очень подробную инструкцию, но судьба Босфорской экспедиции была решена в Одессе: герцог Ришелье и маркиз де Траверсе 12 февраля дали письменный отзыв, в котором, указывая, что 17-тысячный десантный корпус, назначенный для овладения Константинополем, в большинстве состоит из совершенно неспособных к службе офицеров и команд (рекруты), признали, что при этих условиях они «не осмеливаются отваживать самую честь и славу целой России». В Петербурге с этим отзывом согласились, и вопрос о взятии Константинополя был надолго отложен.
Этот неосуществленный план, при всех своих недостатках, представляет довольно стройное стратегическое задание. Армии и флоту были даны вполне определенные задачи, разработанные, однако, не с одинаковой подробностью и не с достаточной осведомленностью и в наших, и турецких силах. Тщательнее всего были разработаны планы прорыва через Босфор и совместных действий десанта и Черноморского флота против Константинополя, и здесь обилие мелких указаний могло бы даже сильно стеснить личную инициативу.
Но если бы Черноморский флот и десант и взяли Константинополь, то задача, поставленная Михельсону,— действиями в Молдавии и Валахии отвлекать турецкие силы от Константинополя — при малочисленности имевшихся у него войск была еще труднее выполнимой. Надо признать, что, при тех средствах, которыми располагала Россия, этот план мот бы иметь успех только в том случае, если бы Сенявин до Дукворта прошел в Константинополь. Решительность и твердость адмирала говорят за то, что свое требование перед турецкой столицей он сумел бы обратить в пользу России, или добился бы заключения мира, или так или иначе, вступив в связь с Черноморским флотом и армией Михельсона, нанес бы наибольший вред неприятелю.
Судьба решила иное. Но Константинополю все-таки суждено было почувствовать силу Сенявина, хотя и не непосредственно. 1 марта адмирал Дукворт, окончательно отказавшийся от каких-либо новых действий даже в Архипелаге, со всеми своими кораблями ушел на Мальту чинить повреждения, и в этот же день Сенявин отправил к Тенедосу контр-адмирала Грейга с кораблями «Ретвизан» и «Рафаил» и фрегатом «Венус», с предложением турецкому коменданту сдать крепость.
Сношения, которые 2-го и 3 марта Грейг имел с комендантом крепости, закончились категорическим отказом турок сдать крепость и остров: отлично понимая значение Тенедоса, как ключа к Дарданеллам, и сознавая, что занятие острова обеспечило бы Сенявину прочное господство в Архипелаге, турки решили защищать его до последней капли крови.
Извещенный об этом Грейгом, Сенявин, оставив для наблюдения за Дарданеллами корабли «Скорый» и «Селафаил», с остальными судами эскадры 6 марта сам подошел к Тенедосу.
7 марта главнокомандующий делал нужные распоряжения о назначенной им атаке Тенедоса, и в ту же ночь корабли стали перед крепостью на назначенные места.
С рассветом корабль «Мощный» и фрегат «Венус» открыли огонь, очищая на берегу позицию для десанта; крепость немедленно ответила по стоявшему к ней ближе «Рафаилу», и завязалась долгая перестрелка. Турки очистили берег и отошли к крепости, и в 7 часов утра с кораблей уже высадился десант в 1 660 чел. с 6-ю полевыми орудиями.
Вскоре же к десанту прибыл сам Сенявин. Ознакомившись с положением на месте, он немедленно приказал первой колонне десанта (контр-адмирал Грейг) атаковать неприятеля, отошедшего на высоты, а второй — взять ближайший ретраншемент, и сам же повел эту колонну.
С высот турки были быстро отброшены к крепости, ретраншемент взят атакой в штыки; Сенявин во главе своей колонны ворвался в форштадт, куда, по водружении русского флага, были поставлены наши орудия, открывшие по крепости сильный огонь.
На вторичное предложение сдаться турки отвечали новым отказом, но продержались после этого только 2 дня: 10 марта к Сенявину явился посланный от коменданта с изъявлением согласия на сдачу, а 11-го турки очистили Тенедос, «оставя победителям, —как доносил Сенявин государю,— крепость, на которой веет флаг Вашего Императорского Величества».
Взятие Тенедоса стоило нам 4 нижних чинов убитыми и 6 офицеров и 80 нижних чинов ранеными; турки же потеряли убитыми около 200 и ранеными свыше 150 чел. В крепости Сенявину достались 79 пушек и большое количество снарядов; провиант же, доспавшийся от турок, адмирал роздал бедным жителям Тенедоса — грекам, «потерпевшим при сем случае разорение». Турецкому гарнизону, в числе 1,2 тыс. чел.,
вместе с 400 женщин и детей, было разрешено отправиться с имуществом на анатолийский берег, причем турки дали слово не принимать более участия в войне против России.
По овладении Тенедосом, Сенявин получил господство в Архипелаге и удобную базу для блокады Дарданелл, но это господство было условное: скрывавшийся в Мраморном море турецкий флот был по своему составу достаточно силен, чтобы при удаче разбить русскую эскадру.
Но Сенявин не только предвидел встречу с турецким флотом, но и желал ее, и со времени занятия Тенедоса, все его действия сводятся к тому, чтобы вызвать турецкий флот из Мраморного моря и в генеральном сражении нанести ему решительное поражение, после чего русское господство в Архипелаге явилось бы неоспоримым.
Личный боевой опыт в прежних войнах с турками и знакомство с их военной психологией по участию в Ушаковской кампании подсказали Сенявину, что наилучшим с его стороны приемом, который заставил бы турок выйти из Дарданелл, было бы временное разделение наших сил.
С этой целью адмирал 19 марта отправил несколько судов под командой контр-адмирала Грейга к Салоникам с тем, чтобы Грейг немедленно же возвращался к Тенедосу с первым северным ветром. Конечно, здесь был большой риск, но Сенявин рассчитывал, что, пока турецкий флот, узнав о разделении наших сил, соберется выйти из пролива, Грейг успеет вернуться к эскадре, и турки буду! встречены всею нашей эскадрой.
Появление Грейга перед Салониками едва не привело к бомбардировке города, но задувший перед началом бомбардировки свежий северный ветер заставил Грейга ограничиться только несколькими пушечными выстрелами и немедленно возвращаться к Сенявину. У Тенедоса, где Грейг в начале апреля соединился с главнокомандующим, он нашел присоединившиеся в это время к эскадре, пришедшие из Корфу, корабли «Уриил» и «Св. Глена» и несколько бригов; у Дарданелл же, для блокады пролива и наблюдения за возможным выходом турецкого флота, посменно держались специально назначенные для этого суда.
Блокада Дарданелл вскоре же дала себя знать: подвоз провианта (хлеб из Египта) в Константинополь был прекращен, и население открыто выражало недовольство на бездействие флота, допустившего русского адмирала занять Тенедос и оттуда действовать на питательный нерв оттоманской столицы.
Ободренный сведениями оГ> уходе части русской эскадры к Салоникам и рассчитывая и впредь на возможное разделение наших сил, iv-рецкий флот, стоявший у Галлипо.ли, решился наконец выступить против Сепявина и 7 мая вышел из пролива. Флот состоял из 8 линейных кораблей. 6 фрегатов. 4 шлюпов, 1 брига и свыше 50 судов гребной флотилии: командовал флотом капудап-паша (генерал-адмирал) Сеид-Али, имевший у себя трех флагманов: адмирала Бекир-бея, вице-адмирала и контр-адмирала.
Сепявип. зиав о выходе турок, решил немедленно отойти отТенедоса, оставив там незначительный гарнизон: адмирал рассчитывал выйти у tvрок на ветер, отрезать их от пролива и атаковать; к тому же обилие у неприятеля мелких судов грозило нашей эскадре, при стоянке уТе-недоса, атакой брандеров, а ославленный эскадрой Тенедос являлся для турок некоторой приманкой, обнадеживавшей Сенявина в том, что неприятель из-за нее все-таки достаточно отдалится от Дарданелл и прикрывающих их батарей.
Поздним вечером того же 7 мая наша эскадра обошла "Гепедос с южной стороны и направилась к острову Имброс, но отсюда, вследствие неблагоприятных ветров. Сепявип вернулся только 9 мая у гром.
По возвращении к Тенедос у Сенявин узнал о неудачном, за время отсутствия эскадры, покушении турок высадить на остров десант (под командою французских офицеров), стоившем неприятелю значительных потерь, и о гом, что турецкий флот стоит на якоре в нескольких милях от Тепедоса под анатолийским берегом, v островков Маври.
К) мая, воспользовавшись задувшим с 2 часов дня свежим SW, наша эскадра снялась с якоря, построилась в боевой порядок и бросилась на неприятеля. Едва корабли вступили под паруса, как немедленно же снялся с я корн и неприятельский флот и поспешно направился к Дарданеллам.
Сенявин поднял сигнал: «Нести все паруса и напасть на неприятеля по способности»,— и началась погоня.
Но ветер скоро стал стихать, боевой порядок нашей эскадры расстроился, и в б часов вечера, уже при свежем W. когда Сенявин сблизился с неприятелем, гурки уже подходили к Дарданеллам. Отрезать их от пролива было уже невозможно, но адмирал решил вступить в бой под самыми батареями Дарданелл.
Фрегату «Венус», шедшему впереди, было приказано атаковать отделившийся турецкий корабль; «Венус» дал залп в корму неприятельского корабля, к которому подошел на самое близкое расстояние; другие турецкие корабли были атакованы «Селафаилом», «Ретвизаном», «Рафаилом» и «Сильным», и завязалось сражение.
Наши корабли прорезали неприятельскую линию, опережали бежавших в панике турок и, обходя их с кормы или носа, дрались сразу на оба борта — в сплошном пороховом дыму, в наступившей темноте, в узости пролива, под огнем с обоих дарданелльских берегов.
Сам Сенявин на «Твердом», пройдя под кормой корабля Бекир-бея и не отвечая на его выстрелы, устремился на корабль Сеида-Али и, подойдя к нему так близко, что реи сошлись с реями, дал по нем залп целым бортом, нанеся ему огромные повреждения; «Уриил» вплотную сошелся с турецким вице-адмиральским кораблем и своим такелажем снес у него бушприт, и этот же неприятельский корабль, только что увернувшийся от «Уриила», попал под жестокий огонь «Ретвизана» и «Мощного» и едва успевал отстреливаться, спеша укрыгься под батареи.
Корабль «Сильный» расправлялся с подвернувшимся ему кораблем турецкого контр-адмирала и готовился свали гься на абордаж, но этому помешала смерть убитого в этот момент командира корабля, капитан-командора Игнатьева,
Во время сражения береговые батареи с обоих берегов Дардапелльского пролива поддерживали бегущий в панике турецкий флот, но их огонь был очень беспорядочный; своими каменными и мраморными ядрами они поражали и своих, и чужих. С европейского берега, куда течением прижимало наши суда, но ним был открыт также ружейный огонь.
Сражение прекратилось только к полночи. Ветер совершенно стих, наступила полная тишина. Наша эскадра оказалась отнесенной лечением под одну из европейских крепостей в Дарданеллах196, к месту стоянки неприятельского флота. Адмирал приказал скрыть на эскадре все огни, спустить 1 ребные суда и, соблюдая полнейшую тишину, отбуксировать ими корабли из пролива.

Возникшая в 1806 г. война с Турцией явилась отдаленным эхом русско-французской войны 1805—1807 гг. Уже Аустерлиц определил тот путь, по которому бывшая с нами в дружественных отношениях Порта через год была приведена к полному разрыву с Россией и объявлению нам войны.
Сейчас же после Аустерлица Турция признала за Наполеоном императорский титул, в чем ему отказали тогда Россия и Англия, и обменялась с Францией посольством. Этот шаг Порты диктовался как ее уверенностью в том, что силы России надолго сломлены, так и податливостью перед Наполеоном, достигшим тогда, как казалось, наибольшей славы и могущества. Виды же Наполеона на Турцию были весьма прозрачны: он хотел поднять ее на войну с Россией, участницей образовавшейся против Франции коалиции. В этом смысле и дал Наполеон инструкции генералу Себастиани. назначенному им посланником в Константинополь. Искуснейший дипломат, к тому же вовсе не стеснявшийся в средствах, Себастиани в короткий срок успел совершенно подчинить Турцию влиянию Франции. Все время возбуждая Порту против России, он одновременно заботился о поднятии ее боевой мощи, и появившиеся в турецкой армии французские инструкторы не оставляли сомнения в том, в какую именно сторону обрушится подготовляемый Турцией удар.
Особенно удачно Себастиани использовал в своих целях сербское восстание, поднявшееся против Турции знаменитым вождем сербов Ка-рагеоргием в 1804 г. Хотя обращение сербов за помощью в Петербург встретило достаточно холодный прием и указание на то, что обращаться следовало бы не в Петербург, а в Константинополь, Себастиани со свойственным ему искусством сумел убедить Турцию в том, что восстание сербов питается исключительно поддержкой России.
Настроенная враждебно, Турция не замедлила сделать со своей стороны такие шаги, которые по отношению к России были уже явно недружелюбны: произвольно, до установленного договорами срока, сменила преданных России господарей Молдавии и Валахии, отменила старинные привилегии греческих судов, плававших под русским флагом, запретила, наконец, проход русских военных судов через Босфор и Дарданеллы (последнее, чтобы стеснить, в угоду Наполеону, снабжение эскадры Сенявина корабельными и другими припасами из черноморских портов); в то же время Турция передвигала свои войска к Дунаю и укрепляла придунайские и приднестровские крепости. (Днестром тогда определялась русско-турецкая граница.)
Русский ультиматум, объявленный Порте в ответ на нарушение ею договоров, даже подкрепленный отправлением части южной армии к Днестру, желаемого действия не произвел: права господарей были восстановлены, но все другие требования России остались без ответа.
Для России не было другого исхода, как принять более решительные меры. Генералу Михельсону было приказано перейти через Днестр и вступить в дунайские княжества, что и было сделано в конце ноября 1806 г. Но Михельсону вскоре же пришлось отделить часть своих сил, вызванную к границам Пруссии, и он остался всего при 40 тыс. чел.
Именно тогда, по настоянию Себастиани (18 декабря 1806 г.), султан объявил России войну.
Застигнутая если не врасплох, то, во всяком случае, с малочисленной армией, Россия для самого же начала войны наметила план,который в другие наши войны с Турцией неизменно ставился в конце,— план взятия Константинополя. Совершенно правильно поставленный вначале, этот план предполагал одновременность действий флотов со стороны Черного и Средиземного морей и армии — главных сил Михельсона и десантного корпуса, который должен был быть доставлен на черноморских судах.
Разбору этого не осуществленного плана следует предпослать несколько предварительных объяснений.
Общая численность турецкой армии достигала в то время внушительной цифры — 266 тыс. регулярных войск и 60 тыс. милиции; на театре войны находилась, конечно, только часть этих вооруженных сил. Турецкий флот насчитывал 15 линейных кораблей, в большинстве прекрасной французской постройки, 10 фрегатов, 18 корветов и 100 мелких судов, и держался почти
безвыходно в Мраморном море. Наш Черноморский флот, уже в то время сильно запущенный тогдашним главным командиром, впоследствии морским министром, вице-адмиралом маркизом де Траверсе, состоял из 6 кораблей, 5 фрегатов, 2 бригов и 50 канонерских лодок.
Наши силы, находившиеся в Средиземном море (Ионические острова и Адриатика) — 16 (с присоединением к Сенявину эскадры капитан-командора Игнатьева) линейных кораблей, 7 фрегатов, 7 корветов, 7 бригов и до 40 мелких судов.
Как известно из предыдущего (война с Францией 1805—1807 гг.), Сенявин, оставив в Адриатике эскадру капитан-командора Баратынского, 7 января 1807 г. с главными силами флота отправился из Катаро в Корфу, чтобы принять меры против возможных покушений на Ионические острова Али-паши Янинского, подстрекаемого Наполеоном. О войне с Турцией адмиралу еще ничего не было известно.
По прибытии в Корфу Сенявин узнал, что распространившиеся тревожные слухи имели некоторые основания: Али-паша собирал свои войска, задерживал суда с провизией, шедшие из Албании к Ионическим островам, и вообще держал себя довольно подозрительно.
Энергичное письмо, отправленное Сеняви-ным Али-паше, сразу же охладило его воинственный пыл: адмирал получил от него ответное письмо, составленное в самых лестных выражениях, с уверениями в отказе от каких-либо враждебных против России намерений.
Вскоре же Сенявин получил из Петербурга от Чичагова инструкцию о выступлении флота, в случае возникновения войны с Турцией, в Архипелаг и о плане войны, который предлагался адмиралу к исполнению.
Этот план и говорил о походе на Константинополь: «главнейшею целью» действий адмиралу ставилось «нанесение удара в самое недро Оттоманской Империи, достижением и покорением ее столицы».
Эта инструкция, загроможденная множеством второстепенных задач (занятие главных пунктов Архипелага, в том числе островов Ми-тилена и Родос, блокада Египта, недопущение морского сообщения между Турцией и Францией, отправление нескольких кораблей в Сицилию для поддержки неаполитанского короля и пр.), возлагавшихся на находившиеся в распоряжении Сенявина морские силы (с присоединением к ним, как ожидалось, нескольких союзных английских судов), при условии, кроме того, охраны Ионических островов, Боко-ди-Катаро и Далмации, была, в сущности, во всем своем объеме невыполнима.От Дукворта Сенявин узнал, что английская эскадра, пришедшая из Мальты кТёнедосу 2 февраля, 7-го числа, при первом попутном ветре, направилась в Дарданеллы (в эскадре были еще 2 фрегата и 2 бомбардирских судна). Встреченный слабым огнем батарей, Дукворт сжег в проливе несколько стоявших там турецких судов и 9 февраля подошел к Константинополю.
Наступивший с этого дня штиль, а затем противные ветры заставили Дукворта 10 дней провести в полном бездействии; турки же, при деятельной помощи Себастиани и французских инженеров, за это время деятельно укрепляли Константинополь и Дарданеллы.
Не сумев извлечь никакой пользы из своей стоянки у Константинополя, оставив на произвол судьбы захваченных на берегу гурками посланных за провизией мичмана и нескольких матросов, Дукворт счел за лучшее удалиться, и 19 февраля, при первом попу гном ветре, направился в обратное плавание. Но теперь ему пришлось прорываться через сильно укрепленные Дарданеллы: почти все английские корабли были избиты. Обратный прорыв дорого обошелся и личному составу эскадры, потерявшему около 100 чел. убитыми и ранеными.
Впечатление, произведенное на Дукворта этим неудачным походом, было самое тяжелое.
«За всеми теми невозможностями,—доносил государю Сенявин,— которые представлял мне г. Дукворт, атаковать вторично Константинополь общими настоящими силами я упрашивал его всевозможно, чтобы еще раз попы гать, но он па-конец решительно и письменно отказал мне».
28 февраля Сенявин собрал военный совет, на котором было решено, ввиду отказа в помощи со стороны англичан, не предпринимать похода на Константинополь, а ограничиться тесною блокадой Дарданелл.
План взятия Константинополя со стороны Средиземного мори оказался, таким образом, не осуществленным. Сенявин сделал все, что мог: ушел к Дарданеллам до получения сведений об объявлении войны, настаивал перед Дуквор-том на совместном прорыве через Дарданеллы; прорываться же теперь одному значило подвергать всю свою эскадру такому риску, который не оправдывался никакими соображениями. В чем, кроме того, был глубоко прав Сенявин, так это в его подозрениях, что англичане хотели нас предупредить: Дукворт не подождал Сенявина и за свою торопливость был жестоко наказан.

С большой торжественностью отпраздновав в Катаро день Крещения Господня, Сенявин утром 7-го числа вышел из Катаро в Корфу. В Адриатике осталась меньшая часть наших морских сил, составивших эскадру под начальством капитан-командора Баратынского19'^: корабли «Св. Петр», «Параскева» и «Москва», фрегаты «Легкий», «Кильдюин» и «Автроил», корвет «Дерзкий», бриги «Феникс», «Александр» и «Летун» и катер «Стрела»; из этих сил часть должна была оставаться в Катаро, часть — у островов Курцо-ла и Браццо.
Началась война с Турцией, Сенявин вскоре же ушел из Корфу в Архипела!; и ему гак и не удалось возвратиться в Адриатику. И на небольшую, сравнительно, эскадру Баратынского легло продолжение в Адриатике войны с Францией.
По уходе главнокомандующего, Баратынский предпринял разведку относительно положения дел в Далмации, население которой, сильно тяготившееся пребыванием французских войск, не скрывало своих симпатий к России.
Положение Мармона, несмотря на то что он рассчитывал теперь и на содействие Турции, было, как выяснил Баратынский, весьма шатким. Отброшенный Сенявиным к Рагузе, он и там не чувствовал себя в безопасности и перенес главную квартиру в Сполатро. Но и здесь положение французов было не прочно: состав французской армии значительно поредел, на подкрепления от Наполеона надежды было мало.
Поддержание же связи с ним становилось теперь особенно трудным, потому что почти все средства морского сообщения, какие имелись у французов, за 1800 год были истреблены нашим флотом. Но, не располагая и сам достаточными сухопутными силами (часть войск Сенявин взял с собою), чтобы переходить в наступление против Мармона, и не имея вовсе объекта для действий против неприятельских судов, Баратынский, по уходе Сенявина, ограничился содержанием в блокаде Сполатро и других портов; на суше же, где также наступило затишье, наши войска, черногорцы и бокезцы изредка тревожили неприятеля (в апреле, для оказания помощи герцеговинам против турок, наши отряды выступали в Никшич иТребинье, где имели несколько жарких схваток с турками и с трофеями вернулись в Катаро).
В мае же, когда тяготение к России единокровных нам далматинцев выразилось в бунте, поднятом ими против французских войск, Баратынский, по просьбе их, решил оказать им возможную поддержку и, с фрегатом «Автроил», корветом «Дерзкий», бригами «Александр» и «Летун» и катером «Стрела», взяв в Катаро 6 рот егерей, на несколько недель отправился из Катаро к берегам Далмации. '25 мая эта эскадра уже приняла участие в сражении восставших далматинцев с французами у местечка Полица около Сполатро и своим огнем обратила неприятеля в бегство.
Как узнал Баратынский, к которому далматинцы прибыли сами, чтобы клятвенно уверить в том, что они присягнут, по примеру бокезцев, в подданство русскому императору, восстание началось одновременно по всей Далмации: по сигналу в церквах ударили в набат, и вооружившийся народ, с криками «Да здравствует Александр!» — бросился истреблять рассеянные по разным пунктам французские гарнизоны.
26 мая Бара ты некий высадил близ Сполатро небольшой десант, взятый в тот же день обратно на суда, обстре7ивавшие французов картечью и ядрами. 28-го числа десантом с эскадры, к которой присоединились корабль «Москва» и канонерские лодки, была занята находящаяся к югу от Сполатро крепостца Алмисса.
Десант (800 чел.) держался в ней двое суток и должен был ее оставить, уступая превосходным силам французов. При оставлении Алмис-сы 30 мая десанту пришлось долго отбиваться от нападений французов, и в этом большую ему поддержку оказали бриг «Летун», канонерские лодки и мелкие суда с эскадры, вошедшие в устье реки, у которой стояла крепостца.
Приняв ночью десант из Алмиссы, Баратынский 3 1 мая спустился с эскадрою к югу, все время обстреливая по побережью французов. У города Макарска Баратынский задержался даже на два дня, 2-го и 3 июня, огнем с эскадры опустошая ряды находившихся около Макарска неприятельских войск. 6 июня, проходя в виду села Тучеги, где была замечена сильная перестрелка французов с далматинцами, эскадра стала на якорь, и свезенный с нее десант заставил французов отступить.
На следующий день, однако, французы усилились, и наш десант, после упорного пятичасового боя, вернулся на эскадру, которая, все время действуя по неприятелю сильным огнем, в это же время принимала перебиравшихся на нее тысячу далматинцев с семействами, высаженных затем на остров Браццо.
Оказав, таким образом, возможную поддержку далматинцам, Баратынский в конце июня прибыл в Катаро.
Через несколько дней со стороны Кастель-Нуово показался сильный отряд французских и турецких войск, но, заметив, что у крепости стоят два корабля и корвет, он быстро отступил, не решившись предпринять какие-либо действия.
Было ясно, что силы французов сломлены.
Поспешное, без одного выстрела, отступление французско-турецкого отряда от Кастель-Нуово было последним событием в летописи этой войны.
14 июля генерал Лористон известил Баратынского о заключении Тильзитского мира.

На предложение сдаться, комендант крепости письменно отвечал Сенявину в очень высокомерном тоне, указав, что находящиеся в крепости войска императора Наполеона «не боятся иррегулярных» сенявинских. Это был презрительный намек на то, что наш десант был составной — матросы, солдаты, черногорцы, бо-кезцы, и этого намека Сенявин не простил.
Корабль «Ярослав» открыл по крепости губительный огонь, десант также действовал по укреплениям, и никакие мольбы коменданта о смягчении условий сдачи, на которую он уже согласился, не помогли: там, где дело касалось оскорбленной чести, Сенявин был неумолим, и коменданту, позволившему себе так пренебрежительно отозваться о неприятеле, 30 ноября пришлось ему же сдать крепость без всяких условий, на милость адмирала.
Сенявину сдались: комендант крепости, 13 офицеров и 389 рядовых; убито у неприятеля 6 офицеров и 150 рядовых, ранено 3 офицера и 45 рядовых; у нас убито 3, ранено 9 офицеров, рядовых убито 21, ранено 66. В крепости нам достались 12 пушек и много снарядов и всяких запасов.
10 декабря Сепявиным (корабли «Ярослав», «Селафаил» и фрегат «Кильдюин») был взят остров Браццо, где небольшой французский гарнизон, после непродолжительного сопротивления, так же сдался адмиралу — 4 офицера и 79 ряд.; в крепости нам досталось 6 пушек; потерь с нашей стороны не было.
У острова Браццо адмиралом был оставлен бриг «Александр» (Черноморского флота), 17 декабря подвергшийся нападению 5 французских канонерских лодок. Лодки были высаны из Спо-латро маршалом Мармопом, дававшим в этот вечер в городе бал.
Когда, во время бала, с моря послышались раскаты пушечной пальбы и это внесло некоторый испуг в оживленное общество, Мармон поспешил успокоить дам, объявив им, что оп готовит для них сюрприз и что утром па следующий день он подарит им русского «Александра».
На деле же вышло совсем иначе. Несмотря на то что неприятель в несколько раз превосходил бриг вооружением и числом экипажа (па бриге было всего 75 чел.), «Александр» дрался с поразительным мужеством, дважды отбил французский абордаж, сам перешел в наступление и преследовал неприятеля до самого Спо-латро.
Одна канонерская лодка была потоплена «Александром» со всеми людьми, другая, «Наполеон», потеряла грот-мачту и затонула, не дойдя до Сполагро, остальные были сильно повреждены. Корпус, паруса и снасти нашего брига были сильно избиты, но потеря в людях была только 5 убитых и 7 раненых матросов, тогда как французы убитыми, ранеными и потопленными потерял 217 чел.
Перед боем, который продолжался 3 часа, командир брига, лейтенант Скаловский, сказал команде воодушспленпую речь:
«В числе лодок есть одна по назиапию "Наполеон". Ребята, помните, что ны имеете честь защищать имя Александра! Ксли я буду убит, не сдавайтесь, пока все не положите свои головы. С Богом, начинам!..»
По представлению Сенявина Скаловский был награжден орденом св. Георгия 4 степени; весь экипаж брига также получил награды.
Сражение брига «Александр» было последним боевым делом в 1806 г. С половины декабря Сснявин перешел в Катаро, а в первый день нового, 1807-го, года туда же прибыла из Кронштадта новая эскадра, капитан-командора Игнатьева, отправленная из Балтики в Адриатику в августе 1806 г. Эскадра, состоявшая из линейных кораблей «('ильный», «Рафаил», «Твердый», «Мощный» и «Скорый», фрегата «Легкий», корвета «Флора», шлюпа «Шпицберген» и катера «Стрела», явилась для Сенявина очень сильным подкреплением,и теперь в руках главнокомандующего находилась еще более внушительная морская сила.
Занятый в течение всего года делами в Адриатике, адмирал не переставал следить и за тем,
что делается в Турции, с которой мы были в союзе, но которая 'жс и тогда, как замечал Сепя-вип, давала основания к тому, чтобы относит ься к ее поведению с некоторым подозрением.
В этом проявились интриги I [аполеона. завязавшего особенно тесные сношения с одним из албанских пашей. Али-пашою Я пинского вилайета. Близость владений Али-паши к Ионическим островам заставляла адмирала даже опасаться за судьбу некоторых из них.
Сам Али-наша одно время выказывал желание поддерживать дружбу с Россией, но затем, после неудачи наполеоновских войск в попытке взять у Сенявина Боко-ди-Катаро, па честолюбивого пашу было обращено особое внимание Наполеона, соблазнявшего его разными обещаниями, и в первые дни 1807 г. в Катаро разнесся слух об опасности, грозившей от Али-паши Ионическим островам.
Имея теперь в Катаро слишком достаточные силы и рассчитывая, что поражение, нанесенное им Мармону, надолго отсрочило всякие наступательные действия французов, Сенявин решил с главными силами флота (отправиться в Корфу, чтобы своим присутствием остановить враждебные, если они были, замыслы Али-паши.

«Услыша,— начинается адрес,— что Государю Императору угодно область нашу отдать французам, мы именем всего народа объявляем: не желая противиться воле Монарха нашего, единодушно согласились, предав все огню, оставить отечество и следовать повсюду за твоим флотом. Пусть одна пустыня, покрытая пеплом, насытит жадность Бонапарте, пусть он узнает, что храброму Славянину легче не иметь Отечества и скитаться по свету, нежели быть его рабом.Тебе известна любовь и преданность наша к Монарху нашему, ты видел, что мы не щадили ни жизни, ни имущества для славы России; к тебе же, благодушный великий Амирант наш, именем старцев, жен и чад наших прибегаем и просим: представительствуй у престола Монарха милосердного и сердобольного, склони Его к молениям нашим, да не отринет Он народа, ему верного, народа, жертвующего достоянием и отечеством, любезным каждому гражданину, для малого уголка земли в обширной Его Империи. Там, под Его державою, в мирном и безопасном убежище уверены будем, что святотатственная рука грабителей Европы не коснется праха костей наших, и там, посвятив себя службе нового, но родного нам отечества, мы утешимся, позабудем потери наши и вовеки благословлять будем имя Его. Если же, противно ожидания и надежде, мы должны повиноваться злейшим нашим врагам, врагам веры и человечества, если ты не можешь позволить нам следовать за тобою, то останься спокойным зрителем нашей погибели. Мы решились с оружием в руках защищать свою независимость и готовы все до единого положить головы свои за отечество. Обороняя его, пусть кровь наша течет рекою, пусть могильные кресты свидетельствуют позднейшему потомству, что мы славную смерть предпочли постыдному рабству и не хотели другого подданства, кроме Российского».
Положение Сенявина было крайне затруднительно: с одной стороны, он и сам знал, хотя и не хотел этому верить, о переговорах, которые в Вене велись нашим послом о сдаче Боко-ди-Катаро Австрии; с другой — видел неподдельное отчаяние народа (бокезцы уже готовили свои дома к сожжению), так беззаветно отдававшего свою жизнь и имущество на служение государю.
После минутного раздумья адмирал сказал депутатам:
«Пошлем к государю избранных из именитейших граждан, будем вместе надеяться на Его милосердие или на перемену неприятного положения политических дел... До тех пор, сколько мне будет возможно, не оставлю вас, храбрый и великодушный народ! Принимаю на себя
всю ответственность, готов защищать вас всею силою и охотою. Успокойтесь и не предавай гесь отчаянию...»
Ответственность Сенявина, действительно, была велика. Австрийские генералы, которые с войсками находились в занятой французами, после оставления ее нами, Курцоле, уже давно обращались к Сенявину с протестом против удержания Боко-ди-Катаро, ссылаясь на известное им, полученное через Вену высочайшее повеление. Адмирал чувствовал, что это очень похоже на правду, но поступиться перед бокезцами честью русского имени он не мог.
И, приняв указанное решение, главнокомандующий тогда же выслал для тесной блокады Новой Рагузы корабль «Ярослав», фрегат «Венус» и шебеку (взятую в плен у французов) «Забияку». Эта блокада, прервавшая подвоз провианта из Далмации для французской армии, нанесла неприятелю весьма ощутительный вред.
Радость и благодарность народа, увидевшего в возобновлении блокады подтверждение обещанного Сенявиным на словах заступничества, были безграничны. По всей области раздавались крики: «Да здрав буди наш амирант! Да здрав буди Сенявин!» Где бы Сенявин ни появился, его сопровождали громадные толпы народа, кланялись ему до земли, целовали прах ног его, уверяли в вечной преданности и любви к императору Александру Павловичу.
Но Сенявина ожидало новое испытание. С австрийцами разговоры адмирала были коротки, но когда от Убри, нашего уполномоченного в Париже, Сенявин получил копию мирного договора, заключенного 8 июля между Россией и Францией, по которому Боко-ди-Катаро уступалось Наполеону, то с этим уже нельзя было не считаться.
В письме Сенявину Убри требовал от адмирала немедленной сдачи, согласно условиям мира, Боко-ди-Катаро и заканчивал письмо словами:
«Я тем более прошу Ваше Превосходительство не отлагать сей меры, что спокойствие различных областей Европы может быть нарушено остановками с Вашей стороны».
Как же отнесся Сенявин к этому миру? Самым серьезным образом: достоинство России адмирал поставил выше спокойствия Европы, и потому... не признал мира, заключенного между Россией и Францией.
И началась бесконечная бомбардировка Сенявина письмами и требованиями из разных концов Европы: из Парижа, Вены, Петербурга, Неаполя. Писали ему снова Убри, наш посол из Вены граф Разумовский, Чичагов из Петербурга. вице-король Неаполитанский Евгений Бо-гарне190, слал своих курьеров Наполеон. Австрийцы так расхрабрились, что целый корпус их войск на 29 транспортах прибыл к Старой Рагу-зе,но Сенявин коротко приказал выгнать их оттуда, что и было исполнено Белле. Австрийцы потребовали объяснений, но Сенявин и в этом им отказал. К адмиралу прибыл из Новой Рагузы сам Лористон, имевший копию мирного трактата, но и его миссия была неудачна.
На все эти протесты и приказания у Сеняви-на был один ответ: что он не считает возможным согласиться на мир, подписанный в Париже, и, до получения именного высочайшего повеления, Боко-ди-Катаро решительно никому не отдаст.
Вместе с тем Сенявин готовился развить военные действия еще шире, чем раньше: в Ката-ро были собраны все наши морские силы. Желая увеличить и сухопутные силы, адмирал отправил воззвание к герцеговинам, и депутаты их радостно явились с предложением услуг.
26 августа, наконец Сенявин, получил от Чичагова через фельдъегеря срочную бумагу о том, что государь не утвердил мирного договора, заключенного в Париже 8 июля, и что если Сенявин, во исполнение этого договора, уже сдал Боко-ди-Катаро, то должен снова занять его силой, потому что «воля Его Императорского Величества есть на всемерное продолжение воинских действий».
Бурей восторга была встречена эта весть на эскадре Сенявина...
Адмирал не сразу, однако, возобновил военные действия. Дело в том, что, вскоре по заключении мирного трактата 8 июля, французы начали строить батареи на мысе Остро, при входе I! Катарскую бухту, и адмирал решил дать время неприятелю достроить батареи, чтобы взять их уже готовыми и не затруднять себя постройкой новых. Когда же они были совсем готовы, Сенявин, в письме к новому французскому главнокомандующему, маршалу Мармону191, пред7ожил ему очистить батареи и отойти к позициям, на которых французы держались ко времени заключения мира.
Мармон ответил на это довольно резко, что, собственно, Сепявину и было нужно, и на другой день, 31 августа, нашему флоту и войскам было объявлено о начатии военных действий. В тот же день контр-адмирал Сорокин с 4 кораблями и 1 фрегатом начал блокаду Новой Рагузы.
2 сентября отряд славянских войск — черногорцы, бокезцы, герцеговинцы,— напав на французскую колонну, с большим уроном прогнал ее от границы. Любезное письмо Мармона, немедленно после этого отправленное им Сеня-вину с извещением о готовности оставить батареи и отойти на старые позиции, уже не помогло: адмирал начал военные действия.
Корабль «Св. Петр» и фрегат «Венус» 7 сентября сбили батареи на мысе Остро; в течение следующих 6 дней эти же суда с 3 канонерскими лодками беспрестанно стреляли по французским войскам, пытавшимся возобновить батареи, и 13 сентября, после нескольких решительных нападений кораблями и войсками, все укрепления на мысе Остро были взяты, причем захвачено 38 орудий (из них 5 были наши, оставленные 24 июня под Новой Рагузой) и несколько судов.
В эти же дни корабль «Азия» взял под Рагузой в плен 2 небольших судна с 17 офицерами и 46 рядовыми, большим количеством амуниции и всяких припасов. Блокада Рагузы причиняла французам большие стеснения; 15-го и 16 сентября находившаяся в гавани Старой Рагузы французская флотилия из 1 брига и 10 канонерских лодок пыталась прорваться в Новую Рагузу, но это, да и то благодаря штилю, удалось только одной лодке; вся же флотилия огнем с корабля «Азия», фрегата «Венус» и брига «Бонасорте» принуждена была вернуться в свою гавань.
С момента возобновления военных действий, французы потеряли до 350 чел. одними только убитыми, сами не нанеся нам значительных потерь.
Только 18 сентября неприятель имел недолгий успех: своим 20-тысячным корпусом Мармон оттеснил к Кастель-Нуово наши сухопутные войска, и Сенявин, в предупреждение нападения, приказал немедленно готовить Кастель-Нуово к обороне.
Всю ночь на 19-е число матросы, свезенные с кораблей, и бокезцы неустанно работали, ставили новые батареи; корабли расположились вдоль Катарской бухты, и два из них, «Ярослав» и «Св. Петр»,— в самом близком расстоянии по обеим сторонам крепости; при отступлении наших войск в Кастель-Нуово, картечный огонь с «Ярослава» и канонерских лодок остановил движение французов, не позволив им следовать далее устья р. Суторина,
20 сентября было решительным днем: Мармон, обложивший Кастель-Нуово, рассчитывал совершенно разбить Сенявина и овладеть не только Кастель-Нуово, но и всею Катарской областью. Соотношение сил позволяло ему на это надеяться: у Мармона было 20 тыс. войск, у Сенявина — не более 5,5 тыс., состоявших из наших полков, корабельных десантов, бокезцев, черногорцев и герцеговинов (они явились на прежний призыв Сенявина).
В результате не только нападение Мармона было блистательно отбито, но французский главнокомандующий на другой день сам поспешил отступить со всеми войсками в Ра г узу.
При отбитии наступления французов, кончившегося для них так неудачно, крепости Кас-тель-Нуово, защищавшейся главным образом матросами, громадную поддержку оказал корабль «Ярослав», своим картечным огнем почти начисто уничтоживший французскую обходную колонну.
Наши потери за эти дни: убито и пропало без вести 175, ранено офицеров 12 и рядовых 276; бокезцев, черногорцев и герцеговинов убито и ранено до 800 чел. (герцеговинцы, между прочим, вместе с черногорцами отбили наших пленных и истребили неприятельские обозы).
Урон у неприятеля был гораздо значительнее: общая потеря французов состояла в 4,3 тыс.: убитых и раненых — 3 тыс. (в том числе убиты 1 генерал и 18 офицеров, ранены 1 генерал и 37 офицеров), взятых в плен (нашими судами, когда неприятель пытался морем на мелких судах добраться до Рагузы) — 47 офицеров и 1,3 тыс. рядовых. У пленных офицеров, между прочим, было найдено много карт Боснии и Герцеговины, указывавших на существование у Наполеона замыслов и на турецкие земли.
Нашим войскам достались 50 пушек, а флотом в эти же дни, когда, из-за паники, вследствие поражения Мармона, рагузские и другие, обслуживавшие неприятеля, суда слишком неосторожно выходили в море, захвачено призов более чем на миллион рублей.
Потерпев неожиданный разгром, Мармон заперся в Рагузе и уже не пытался высылать большие отряды; мелкие же отряды, рисковавшие выходить из Рагузы, или истреблялись нами, или забирались в плен.
Два месяца за тем прошли в сравнительном затишье, и в конце ноября Сенявин, найдя, что флот и войска достаточно воспользовались отдыхом, снова предпринял военные действия со стороны моря. Адмирал решил взять у французов остров Курцола, на котором они вновь утвердились по оставлении его отрядом Белле.
27 ноября сам главнокомандующий, с кораблями «Ярослав», «Елена» и «Селафаил», фрегатом «Кильдюин», транспортами «Днепр» и «Херсон» и 5 бокезскими судами, имея на них десант из наших егерей, бокезцев и черногорцев, отправился к Курцоле. 29-го числа на остров был высажен десант, которому удалось овладеть передовыми укреплениями.

По возвращении Сенявина в Катаро, туда же 13 мая прибыл из Триеста фрегат «Венус» с бумагами от государя. В лестном рескрипте император Александр благодарил адмирала за занятие и удержание Катаро, утвердил его в звании главнокомандующего морскими и сухопутными силами и давал полную свободу действовать против французов по усмотрению, «соображаясь с прежними наставлениями столько, сколько положение дел и настоящие обстоятельства позволят». Все действия адмирала, таким образом, получили полное одобрение, и область Бо-ко-ди-Катаро, где уже давно в церквах возглашали «Благочестивейшего, Самодержавнейшего, Великого государя нашего императора Александра Павловича...», была принята государем в подданство России.
Тот же «Венус» доставил адмиралу и неприятное для него известие. В Триесте, как оказалось, австрийцы, по настоянию Наполеона, потребовали от наших купеческих судов немедленно оставить порт и не исполнивших это требование задержали, а относительно русских военных судов предупредили, что впредь они не будут подпускаться к Триесту ближе, чем на пушечный выстрел.
Вызывающие действия Австрии побудили самого адмирала на следующий же день, 14 мая, сняться с якоря и отправиться в Триест с кораблями «Селафаил», «Св. Петр» и «Москва» и фрегатом «Венус».
Плавание было задержано тихими переменными ветрами, и только 20 мая, милях в 30 от Триеста, налетел сильный попутный шквал. Корабли быстро неслись к Триесту; на адмиральском «Селафаиле» взвились сигналы: «Приготовиться к бою» и «Стать на шпринг». Не успели в Триесте опомниться, как эскадра в боевом порядке уже встала под самыми батареями города. Комендант Триеста, фельдмаршал Цах, немедленно же прислал своего адъютанта поздравить Сенявина с прибытием и просить, чтобы эскадра, в силу повеления императора, отошла «на пушечный выстрел».
С присущим ему достоинством, Сенявин отвечал словами, которые стали историческими:
— Стреляйте... Я увижу, где ваши ядра лягут, и где мне должно встать...
Австрийцы, однако, не стреляли... Всю ночь на наших кораблях люди зря простояли у пушек, готовые каждую минуту вступить в бой.
Всю ночь же добивался Цах от Сенявина добровольного ухода эскадры на пушечный выстрел: доставил адмиралу письменное повеление австрийского императора о закрытии его портов для русских судов, посылал своих генералов, которые беспрестанно то приезжали на флагманский корабль, то съезжали с него. Генералы доказывали, что повеление исходило от Наполеона, который, в случае неисполнения его требований, угрожал занятием Триеста и Фиуме; уверяли, что 20-тысячный французский корпус уже стоит около Триеста, что два французских генерала объявиуи Цаху, что если Сенявин сейчас же не уйдет, то завтра же французские войска вступят в Триест; просили, наконец, адмирала, хотя бы во имя дружбы императора Александра с австрийским императором, пожалеть Австрию...
«Положение ваше затруднительно,— отвечал спокойно Сенявин,— а мое не оставляет мне ни малейшего повода колебаться в выборе. Поступок ваш мне, как адмиралу, а не полипику, кажется не соответствующим дружбе и союзу, в которых вы меня уверяете. С долгом моим и с силою, как вы здесь видите, не сообразно допустить вас унижать флаг, за что ответственность моя слишком велика, ибо это касается чести и должного уважения к моему отечеству...»
На следующий день, утром, когда все еще велись переговоры, на рейд прибыл фрегат «Авт-роил» с известием о занятии французами Рагу-зы и опасности, угрожающей, вследствие этого, Катаро. Адмирал должен был немедленно идти на выручку, но предстояло еще покончить с австрийцами.
В ответ на их новые навязчивые просьбы отойти на пушечный выстрел, Сенявин приказал кораблю «Св. Петр» и фрегату «Вепус» втянуться в самую гавань, а сам с кораблями «Села-фаил» и «Москва» подошел к главной батарее на пистолетный выстрел. По этому поводу Цах обратился к Сенявину с протестующим письмом, на которое адмирал немедленно ответил и, между прочим, писал Цаху:
«В ответ на письмо Ваше сего дня я приказал одному из кораблей своих, который, можеч быть, находился ближе пушечного выстрела, отойти — и Вы это видите... Через час, я надеюсь, как к Вашему, так и к моему совершенному удовольствию, отправиться отсюда в дальнейший путь».
Передавая это письмо, Сенявин на словах объявил австрийцам: «Теперь пет времени продолжать бесполезные переговоры. Вам должно избрать одно из двух: или действовать по внушению французских генералов, или держаться точного смысла прав нейтралитета. Мой выбор сделан, и вот последнее мое требование: если час спустя не возвращены будут суда, вами задержанные, то силою возьму не только свои, но и все ваши, сколько их есть в гавани и в море. Уверяю вас, что 20 тысяч французов не защитят Триеста. Надеюсь, однако ж, что через час мы будем друзьями: я только и прошу, чтобы не было и малейшего вида, к оскорблению чести Российского флага клонящегося, и, собственно, для вашей же пользы,— и чтобы не осталось и следов неудовольствия. Скажите генералу Цаху, что теперь от него зависит сохранить дружбу Августейших наших Монархов, которая столько раз вам была полезна и впредь пригодиться может Уверьте его, что через час я начну военные дейст вия».
Наша эскадра была готва к бою, но не прошло еще и часа, как на задержанных русских купеческих судах, при громких криках австрийцев: «Ура»,— извились русские флаги. В ту же минуту корабли Сенявипа вступили под паруса, и, под гром пушек и ружей с освобожденных судов, под музыку с «Селафаила», Сенявин ушел из Триеста...
Что особенно поражает в этом подвиге Сенявипа — это его требование, исполненное австрийцами («ура») о том, что, при освобождении русских купеческих судов, «пе оставалось и следов неудовольствия». Ставить такие требования мог только человек, весь насыщенный мыслью о величии России,— таким и был Сенявин.
Освобожденные суда под конвоем «Вепуса» и «А в троила» отправились в Катаро несколько позднее. Корабль «Москва», по выходе изТриеста, был послан адмиралом для блокады Венеции; сам же Сенявин с «Селафаилом» и «Св. Петром» спешил в Катаро. При проходе мимо мыса Капо д'Истрия корабли течением при штиле стало прижимать к крепости; вышедшие из гавани 2 французские канонерские лодки сделали по ним несколько безрезультатных выстрелов, но Сенявин на этот огонь даже не отвечал.
Доверие адмирала к республике Рагузе оказалось, как показали события, обманутым: несколько сенаторов, соблазненных обещаниями Наполеона, предали республику в руки французов. 15 мая генерал Лористон с 3 тыс. войска занял крепость Рагузу, а 16-го именем Наполеона объявил, что независимость республики была бы признана Францией только в том случае, если бы Сенявин очистил Корфу, Боко-ди-Катаро и Курцолу, а так как этого не случилось, то республика присоединяется к Франции. Так, из-за предательства своих сенаторов, покончила свое многовековое существование аристократическая республика Рагуза.
На пути из Триест а в Катаро Сенявин зашел к острову Курцола, где приказал Белле очистить
крепост ь и следовать за собою. В Катаро Сенявин прибыл 27 мая и застал здесь от ряд Сорокина (уже контр-адмирала) — корабли «11араскева» и «Елена»; третий корабль Сорокина, «Уриил», находился под Рагузой.
Еще за несколько дней до прибытия в Катаро Сенявина французы сделали попытку сразиться с нашими силами, но были разбиты.
Наши войска, вместе с бокезцами и черногорцами, перейдя в наступление, дали первое сражение верстах в 5-ти от Старой Рагузы, а затем непрерывные сражения следовали на всем пространстве между Новою и Старою Pai узами. За четыре дня этих сражений, с 21 по 25 мая, французы и действовавшие в их рядах рагузи-ны потеряли убитыми 8 офицеров и 550 солдат, с нашей же сгороны убитых и раненых не было и 50 чел.
Неприятель потерял крепость и город Старую Рагузу, 4 пушки, 1 знамя и много боевых припасов и был вынужден укрыться в Новой Рагузе, где укрепился на командующих высотах. В эт их сражениях большую помощь нашим войскам оказал с моря корабль «Уриил».
Считая нужным, ввиду начавшихся серьезных действий, собрать в Катаро все свои силы, главнокомандующий вызвал в Катаро суда, остававшиеся в Корфу, и отозвал от Венеции корабль «Москву». («Москва», захватившая при блокаде Венеции много ценных призов, 30 мая пушечным выстрелом заставила вернуться в венецианскую гавань несколько французских канонерских лодок, вышедших конвоировать купеческие корабли.)
Лично ознакомившись с обстановкой, Сеня-вин, несмотря на выгоду расположения и численное превосходство неприятеля (французов с рагузинами было до 7 тыс. человек против 4,7 тыс. наших, бокезцев и черногорцев), решил его атаковать, и утром 5 июня под Новой Рагу-зой завязалось большое сражение, в котором принимала участие часть флота под флагом контр-адмирала Сорокина (корабли «Селафа-ил», «Параскева», «Св. Петр», «Елена», фрегат «Венус», шебека «Азард» и 5 канонерских лодок), обет реливавшая, с целью выяснить боевое значение неприятельских укреплений, Новую Рагузу и укрепления на острове Св. Марка.
На следующий день Сорокин отрядил десант для овладения укреплениями острова, но выяснившееся превосходство неприятеля заставило вернуть десант,— гак и не высаженный, но потерявший напрасно 70 чел. убитыми и ранеными.
В этих сражениях неприятель был снова разбит и опять укрылся в Новую Рагузу. Французы и рагузины потеряли убитыми генерала Дель-гога и 18 штаб- и обер-офицеров, рядовых убитыми и ранеными до 900 и взятыми в плен 23 чел. Неприятель, кроме того, оставил 19 пушек. Наши потери: убиты — офицер 1, рядовых 16, ранено офицеров 3, рядовых 30; бокезцев и черногорцев — убито и ранено около 100 чел.
В следующие дни наши войска, которыми командовал генерал-майор князь Вяземский,сражались почти под стенами Новой Рагузы; потери наши не превышали 100 чел., а у неприятеля доходили до 200, причем за это же время нам достались 69 пушек, 20 больших вооруженных купеческих судов, много мелких судов, верфь и морской арсенал со множеством всякого рода запасов.
С 10 июня Сенявин приказал начать правильную осаду Новой Рагузы. Для обстреливания крепости с окружающих ее высот, на эти высоты были доставлены 4 корабельные пушки: 500 мат росов тащили их десять верст по скалистой местности.
Почти непрерывная бомбардировка, которая велась из этих пушек, действовала «с отменным успехом». Через несколько дней после начала
осады к Сенявнну стали являться рагузины с изъявлением готовности дать присягу на верное подданство России; адмирал, не прощавший предательства, отказал им » этом, но, великодушно спасая их от возможной мести со стороны бокезцев и черногорцев, назначил для жительства рагузинам особые места и объявил их состоящими под покровительством государя.
Между тем осада Новой Рагузы затянулась: Лористон со дня на день ожидал от Наполеона сильной подмоги и упорно держался в крепости. Бокезцы, узнав, что русский посол в Вене ведет переговоры о сдаче Боко-ди-Катаро австрийцам, а через них французам (посол исполнял повеления гскударя), сильно упали духом и не могли сражаться с прежним воодушевлением. Сеняви-пу поэтому пришлось вести осаду, рассчитывая только на свои силы. Он два раза предлагал Аорист ону сдаться и оба раза получал отказ.
Через 20 дней осады французы наконец получили сильное подкрепление— 3 тыс. чел. под начальством генерала Молитора, зашедших по турецким владениям в тыл нашим войскам. Считаясь с неравенством сил (приблизительно 9 тыс. неприятеля и около 3 тыс. наших), упадком духа у бокезцев и черногорцев и бесполезностью, при таких условиях, самой осады, Сенявин 24 июня приказал спять осаду Рагузы и отойти к Катаро.
Наши войска частью отступили в Старую Рагузу, частью сели на гребные суда, присланные со всей эскадры. 4 корабельных пушки и 3 мортиры были оставлены нашими войсками заклепанными, а остальные осадные орудия расстреляны. При небольших, сравнительно, потерях с нашей стороны, осада Рагузы стоила неприятелю свыше 3 тыс. чел. За 2 дня до снятия осады Новой Рагузы, 2 наших фрегата, «Венус» и «Ав-т роил», на дал маги пеком побережье у устья реки Нарент сделали удачное нападение на 11 французских шебек и канонерских лодок: 2 шебеки и одна канонерская лодка были взяты в плен, одна канонерская лодка потоплена, одна, ставшая на мель, сожжена, но с нее взяты пушки; остальные лодки успели уйти.
Одна из взятых шебек, уже с русским экипажем, на следующий же день взяла на батарее у острова Лезино в бухте Св. Георгии 2 французских орудия.
По возвращении Сенявина в Катаро ему пришлось пережить несколько мучительных минут: депутаты от бокезцев, обливаясь слезами, подали адмиралу адрес и горячо просили его быть их заступником перед государем. Этот адрес, дающий яркое представление о трогательной любви бокезцев к государю и России и привязанности их к Сенявину, приводится здесь целиком.

Первые наши выстрелы на море в эту войну раздались, однако, не севернее, а южнее Корфу.
В начале февраля, узнав о захвате в Превезе французским корсаром нашего купеческого судна, Сенявин отправил туда бриг «Летун», командир которого, лейтенант Бутаков, заставил корсара отойти от нашего судна. На следующий день, 9 февраля, корсар, бывший сильнее «Летуна», напал на бриг, но, после полуторачасового боя укрылся в мелководье Превезского залива, а «Летун» с освобожденным судном благополучно вернулся в Корфу.
Но не на юг от Корфу были направлены помыслы Сенявина: его мысли были заняты Катаро.
16 февраля в Кастель-Нуово (в Катарской бухте) прибыл отправленный адмиралом из Корфу отряд из 3 судов Черноморского флота (корабль «Азия», фрегат «Михаил» и шхуна «Экспедици-он») под командою прославленного в ушаковскую кампанию взятием Неаполя капитан-командора Белле. Сенякин уполномочил Белле действовать по обстоятельствам, согласно известным ему планам адмирала.
Белле сейчас же вошел в сношения с Метром Черногорским и 21 февраля предъявил австрийскому губернатору маркизу де Гизильери беспримерный по краткости указанного в нем срока ультиматум: сдать все 8 крепостей в 15 минут. Гизильери пытался указать, что достоинство Австрии не позволяет' ему сдать крепости без боя, и просил, чтобы с русского корабля хоть раз выстрелили из пушки: «Тогда,— заявил он,— я буду иметь право донести своему императору, что крепость пала во время боя».
Не считая возможным для достоинства России согласиться на такое предложение, Белле ответил, что, в случае упорства, заговорят все его пушки,— и маркиз де Гизильери уступил.
Немедленно же на 8 крепостях взвились русские императорские флаги, австрийские гарнизоны были изгнаны и караулы во всех крепостях заняты нашими матросами.
Так, без одного выстрела, по смелому выступлению адмирала Сенявина, осуществилось присоединение к России славянской области, своими берегами и великолепной Катарской бухтой выходящей в далекое от нас Адриатическое море.
Занятие Катаро открывало нашему флоту широкую возможность использовать многочисленные выгоды этой прекрасной базы для действий против французов. Гели из далекого сравнительно Корфу было затруднительно поддерживать русское господство в Адриатике, то флот, базирующийся на Катаро, свободно мог пресечь морское сообщение французских войск в Далмации с Италией и Австрией.
При блокаде Далмации нашим флотом французские войска уже не могли получать подкрепления кратчайшим и скорым морским путем, а только через горы, по скверным, труднопроходимым дорогам.
Для действий против неприятеля на суше Се-нявин, с занятием Катаро, получил до 15 тыс. бо-кезцев и черногорцев, к которым впоследствии присоединились герцеговинцы. Весть о принятии бокезцами русского подданства дошла и до
сербов, которые, под предводительством знаменитого Карагеоргия, также выразили желание соединиться с нами для действий против французов.
В день изгнания австрийских гарнизонов — первый же день водворения России в Адриатике — митрополит Петр со старейшинами прибыл на корабль «Азия», откуда вместе с Белле, офицерами и матросами вернулся на берег.
Духовенство с крестом, благословением хлебом и солью, радостные крики восторженного народа: «Да здравствует Александр!» — приветствовали русских моряков.
После молебна, отслуженного духовенством у монастыря Савино перед несметной толпой, Петр освятил крепостные знамена и, передавая их народным вождям, говорил: «Свершилось желание ваше, храбрые славяне! Вы видите посреди вас давно ожидаемых вами но роду, вере, храбрости и славе братии ваших.
Могущественный Монарх Российский приемлет вас в число чад своих. О, да будет благословен Промысл Господа! Да будет памятен сей радостный и счастливый день... Но прежде, нежели вручу вам си священные знамена, вы должны дать клятву защищать их до последних сил».— «Клянемся!» — отвечал народ, потрясая обнаженными мечами в знак вечной своей верности русскому государю. И здесь же, под открытым небом, народ присягал своему императору Александру Павловичу.
Возвращение Белле от монастыря к городу представляло удивительно трогательную картину: морякам под ноги бросали цветы, целовали их, обнимали, целовали даже края одежды, приветствовали самыми ласковыми словами; и наши, и бокезцы — тогда тоже «наши» — от избытка чувств плакали... Эти же радостные чувства проявлялись и более цветисто, и более громогласно.
Гремели радостные крики народа: «Да здрав буди Царь наш Белой!.. Да веки проживет наш Александр!». «Азия», «Михаил», «Экспедицион» и присоединившийся к ним фрегат «Венус» и все крепости салютовали по 101 выстрелу, и пушечная и ружейная пальба не смолкала до поздней ночи. Наши суда, как и все купеческие, пестрели флагами; русские же флаги развевались на всех крепостях, дома и шлюпки украсились Андреевскими флагами.
Еще за трое суток до этого памятного дня, отряд Белле уже имел дело с французами: ночью 17 февраля 5 гребных судов с нашей эскадры, под прикрытием шхуны «Экспедицион», атаковали у Кастель-Нуово французскую шебеку «Азард» и взяли ее на абордаж.
На другой же день после поднятия в области русских флагов, Белле, для принуждения Рагуз-ской республики к нейтралитету, отправил для блокады Нагулы фрегат «Венус»; одновременно митрополит Петр двинул к Рагузе часть своих войск. Эта мера была не излишней: имелись сведения, что сенат республики, которая была слишком слаба, чтобы сама могла отстаивать нейтралитет, разрешил пропустить французов из Далмации через земли республики и снабдить их необходимыми припасами.
Положение маленького государства было действительно не из легких: громкая слава наполеоновских войск вызывала у них больше доверия к Наполеону, чем к его еще неведомым врагам. Принятые Белле и 1 [етром меры возымели, однако, свое действие: Рагуза пока держала нейтралитет.
-Извещенный шхуной «Экспедицион» о занятии Боко-ди-Катаро, Сенявин немедленно отправил из Корфу на двух кораблях часть русских войск под командой генерал-майора князя Вяземского, и 13 марта на корабле «Селафаил» прибыл в Кастель-Нуово и сам, а оттуда на шлюпке отправился в Катаро. Пышная встреча ожидала русского адмирала, еще задолго до нарождения у нас славянофильства положившего начало братскому единению двух родственных народов: еще при прохождении его по бухте народ бежал по берегу, в знак радости стреляли из ружей; на купеческих судах непрерывно салютовали из пушек.
При входе на пристань адмирал был встречен духовенством с крестом и властями, поднесшими ему ключи города. Сенявин тут же объявил освобождение народа от всяких податей, и бокезцы поднесли ему благодарственный адрес, а взамен сложения податей предложили свою жизнь и имущество в полное его распоряжение; через несколько дней ими были снаряжены на свой счет и отданы в распоряжение Сенявина 30 судов, вооруженных каждое от 8 до 20 пушек. Эти суда очень пригодились России в дальнейших действиях, когда, по условиям местности, в Далматских шхерах именно они, как небольшие и мелкие, были особенно ценны.
Верный своей цели — поражать французов там, где только возможно, Сенявин решил распространить действия и на Далмацию, занятую тогда, как он узнал, всего 6-тысячным французским корпусом.
Адмирал отправил для этого Белле с 3 кораблями, 2 фрегатами, 2 бригами и шхуной — блокировать занятое французами побережье и стараться овладеть островами.
Из Рагузы в это же время прибыл к Сеняви-ну сенатор Сорго, имевший полномочия передать русскому главнокомандующему о полной покорности сената и просить о покровительстве республике, что адмиралом и было ему обещано.
Отправившись 25 марта в Корфу за подкреплениями, Сенявин получил там высочайшее именное повеление о немедленном возвращении со всеми морскими и сухопутными силами в Черное море.
С решимостью идти на все, адмирал вскрыл именной высочайший пакет, адресованный на имя бывшего главнокомандующего, генерала Ласси, находившегося уже на пути в Черное море, и, к своей радости, нашел в нем другое, от позднейшего числа, высочайшее повеление, предписывавшее, наоборот, оставить все силы в Средиземном море. Сенявин немедленно же послал бриг в погоню за Ласси, но было поздно: генерал уже был далеко.
Адмиралу пришлось остаться в недоумении: по бумагам трудно было понять, кто же, в конце концов, главнокомандующий; в ожидании ответа государя на его донесения, Сенявин решил держаться оборонительно, т. е. удерживать за собою Боко-ди-Катаро.
Между тем Белле, до ухода Сенявина в Корфу получивший от адмирала приказание действовать у далматских берегов, делал свое дело.
30 марта Белле (корабли «Азия», «Ярослав», «Елена», бриг «Летун», шхуна «Экспедицион», шебека «Азард» и 9 бокезских судов) подошел к острову Курцола на пистолетный вые грел, сильным огнем в несколько минут сбил на крепости орудия, и не успел еще десант из двух рог высадиться со шлюпок на берег, как французы, потеряв 85 чел. убитыми, сдались без всяких условий: комендант, 7 офицеров и 252 солдата. В крепости нам досталось 12 пушек, много всяких запасов и 9 судов.
Через несколько дней шебека «Азард», отправленная Белле к острову Лисса, захватила на этом острове в двух крепостях 10 пушек и несколько пленных французов. Сам Белле от Курцолы, где оставил в крепости небольшой караул, перешел к острову Лезино; в ночь на 20 апреля на островке при входе в гавань матросами была устроена батарея, и свезенный утром десант в 100 солдат и 42 матроса сперва оттеснил неприятеля, но затем, уступая численному превосходству французов, отступил, причем мы потеряли 44 убитыми и ранеными и 34 попавшими в плен. Не имея на судах достаточного десанта для овладения крепостями с сильным гарнизоном, Белле через 5 дней отошел от Лезино.
Что касается свободы действий на море, то Адриатика уже и тогда, до самого Триеста, была в полном обладании Сенявина: французские канонерки и другие мелкие суда скрывались в Далматских шхерах и выходили из них с большим опасением. При следовании фрегата «Ве-нус» с курьером от Кастель-Нуово к Триесту, против него у мыса Капо д'Истрия осмелилась выступить из-под крепости (20 апреля) французская канонерская лодка, и ее, сильно поврежденную ядром нашего фрегата, французы поспешили вытащить на берег (потеря французов — 17 чел., на «Венусе» потерь не было).
Сенявин 19 апреля прибыл из Корфу в Ката-ро, доставив на своих 2 кораблях и 1 фрегате новые войска. Адмиралу пришлось узнать, что за время его отсутствия французы значительно усилились в Далмации.
Отправившись в обход островов, у которых действовал Белле, Сенявин (корабли «Селафа-ил», «Св. Петр» и фрегат «Автроил»), подойдя 27 апреля к острову Курцола, где был оставлен наш небольшой караул, заметил над крепостью французский флаг. Выяснилось, что лишь накануне 350 французов на 7 канонерских лодках переправились с далматского берега на остров, ночным нападением застали наш караул врасплох и взяли в плен. Перед подходом наших судов к Курцоле 2 канонерские лодки успели уже уйти, остальные 5 взяты «Автроилом». Десанту, свезенному на следующее утро, не пришлось встретить неприятеля: французы еще раньше бросились на шлюпках с острова, и те, кого удалось захватить, были обменяны на наш караул, освобожденный полностью.
29 апреля, встретившись на пути к острову Лезино с отрядом Белле, Сенявин решил не предпринимать пока никаких действий против Лезино, а ограничиться только удержанием Курцолы, что и поручил Белле (корабль «Азия», фрегат «Автроил» и шебека «Азард»); сам же, с кораблями «Селафаил», «Св. Петр», «Ярослав» и «Елена», бригом «Летун» и шхуной «Экспедицией», направился к Рагузе. Адмирал хотел лично убедиться в преданности рагузинов, в которой от имени сената республики уверял его сенатор Сорго.
В Рагузу Сенявин прибыл б мая и был встречен с пышными почестями. Понимая всю тяжесть положения Рагузы между русскими и французскими войсками — между молотом и наковальней,— он снисходительно отнесся к имевшим уже место мелким случаям нарушения нейтралитета и заключил с сенатом договор, по которому, при первом же известии о вступлении французов в землю республики, в столицу ее и крепость Новую Рагузу должен был войти русский гарнизон, а правительство обязывалось вооружить крепость, предназначенную для занятия нашими войсками.

Судостроение. Успехи в судостроении, достигнутые еще в царствование императора Павла, продолжали развиваться и при его преемнике, и самым цепным свидетельством в этом смысле является признание англичан в 1813 г., когда наш флот находился в Англии, о превосходных качествах наших кораблей и фрегатов.
Над упорядочением судостроения достаточно потрудился Особенный Комитет, но его деятельность в этом направлении ограничивалась реформой административной части, успехи же в технике — дело, главным образом, иностранных корабельных инженеров, поступивших на русскую службу еще в предыдущие царствования, и их талантливых русских учеников.
В отличие от петербургских, суда архангельской постройки страдали хроническим недостач ком — строились из сырого леса; кроме того, они не обшивались медью, что отзывалось значительным уменьшением скорости хода.
Со второй половины царствования захирело и балтийское судостроение, но поднялось, по случайной причине (личное участие адмирала Грейга), судостроение в Николаеве. Грейг ввел в судостроение новые для Черного моря принципы — употребление железных и медных креплений, улучшение оконопачивания судов, обязательную обшивку медью и пр.
Адмирал сам составлял чертежи кораблей, фрегатов и мелких судов. Построенный уже в царствование Николая I по чертежу Грейга, причем он впервые применил к вычислению подводной части параболическую систему,— 100-пушечный линейный корабль «Варшава» своей 15-летней службой (до этого корабли с трудом выдерживали 5 — 6 лег) доказал высокую авторитетность адмирала в кораблестроении.
Всего в царствование императора Александра I на наших верфях было построено 76 линейных кораблей и 50 фрегатов, не считая судов меньших рангов.
Учебная часть. «Колыбелью флота», Морским корпусом, почти все александровское царствование (с 1802 по 1824 г.) управлял адмирал Карцов186. В первые годы значительно поднялось научное образование воспитанников, но исключительно по морским и математическим наукам.
В этой области потрудились известные морские педагоги Гамалея, Горковенко и др. Были составлены новые курсы высшей математики, теоретической механики, сферической тригонометрии, астрономии, кораблевождения, навигации, вполне отвечавшие тогдашней высоте этих наук, и многие из питомцев корпуса, известных впоследствии своими научными грудами, получили образование именно в этот период.
В 1803 г. 30 лучших гардемарин, в том числе и знаменитый впоследствии М. П.Лазарев, были отправлены в Англию, где они плавали на английских военных судах. При уходе наших эскадр в Средиземное море, в первые годы царствования, на них было отправлено 50 гардемарин, и все они в этом звании получили боевое крещение в сражениях нашего флота.
В 1812 г., по случаю войны с Францией, воспитанники корпуса частью были отпущены к родным, частью доставлены морем в Свеаборг откуда в следующем году возвращены в Петербург
В 1816 г. присоединили к корпусу и перевели в его здание училище корабельной архитектуры; в 1817 г. комплект воспитанников увеличен до 700 чел.
С 1811 г. и па корпус, как и на весь флот, распространилось стремление придать морскому учреждению организацию, близкую к сухопутной. Началось это с внешних признаков: в форме воспитанников были уничтожены морские шляпы и введены сухопутные кивера; введено обучение фронтовой службе, появился суровый военный режим, наступило долгое царство розги. Эта перемена отозвалась и на научной постановке корпуса, и к концу царствования, когда ослабел уже и Карцов. корпус во многом спустился с прежней своей высоты.
Под конец царствования императора Александра I только в далеком от 11етербурга Николаеве, благодаря деятельности Грейга, более или менее процветало морское образование: по примеру учрежденных при императоре Павле «Классов для флагманов, капитанов и офицеров», адмирал организовал в Николаеве чтение (для желающих) лекций по корабельной архитектуре, теории кораблестроения, высшей математике, механике, физике, гидростатике и гидродинамике.

Деятельность Особенного Комитета распространилась и на устройство портов, и Комитет прежде всего взял на себя задачу определить, по возможности, значение каждого порта в отдельности.
Главным портом для Балтийского корабельного флота был намечен, и совершенно правильно, Ревель, в котором предполагалось оборудовать порт по образцу Тулона. Однако работы по исправлению старой гавани и сооружению новой (в расчете на 27 линейных кораблей), далеко не отвечавшие намеченной цели, велись очень медленно и закончились только в 1820 г., а предполагавшееся значение Ревеля, как главного военного порта, так и осталось за Кронштадтом.
Петербург и Кронштадт, по мысли Комитега, являлись центром балтийского судостроения, но только Петербург выполнял эту роль. Кронштадтский же порт за все царствование выстроил всего 1 корабль. Петербург в 1810 г. обогатился великолепным зданием Адмиралтейства, постройка (вернее, переделка) которого, по размерам и занимаемому им месту вполне отвечающего плану Петра Великого, началась в 1806 г. В этом здании, являющемся классическим образцом русского ампира, увенчанном воспетой Пушкиным «адмиралтейской иглой» и доставившем своему строителю, Захарову, славу русского архитектурного гения, тогда же разместились все центральные учреждения Министерства.
Надзор за портами Петербургским, Кронштадтским и Ревельским был возложен на особый, учрежденный в 1802 г., орган — Комитет для поправления портов, имевший в этих портах особые экспедиции, следившие за состоянием портов и возведением в них новых построек; деятельность Комитета распространялась и на другие порты Балтийского моря. Балтийский порт был признан неудобным по «своему уединенному положению» и как имевший открытый рейд.
Главным портом Балтийского гребного флота служил по-прежнему Роченсальм, соответственно для этого оборудованный; с 1808 г., по овладении Свеаборгом, учрежден и Свеаборгский порт — место стоянки для судов и корабельного, и гребного флотов, но оборудование этого порта было весьма недостаточным. Иногда мелкие суда оставались на зимовку и в других балтийских портах — Або (после Шведской войны), Риге и реже в Выборге, Либаве и даже Уле-аборге.
Несколько новых построек было возведено в Архангельске, главном порту Белого моря, в котором предполагалось развить преимущественно коммерческую деятельность; значение же Архангельска как военного порта определялось намеченною ему судостроительной деятельностью. Отдаленность Архангельска от Петербурга и вытекавшая отсюда трудность для высшего начальства вести действительный контроль за деятельностью этого порта создали из него один из непригляднейших очагов портовых злоупотреблений.
Черноморские порты, которых почти не коснулась деятельность Особенного Комитета, посвятившего свои труды устройству балтийских портов, до назначения в 1816 г. главным командиром Черноморского флота адмирала Грейга содержались в крайне запущенном виде. До этого времени, именно в 1812 г. (по Бухарестскому миру), в Черном море прибавился еще один порт — Измаил, база для гребной флотилии. Только с 1816 г. началось приведение портов в порядок; в этом же году был упразднен как излишний, слишком удаленный от флота, Таганрогский порт в Азовском море. Севастополь, к которому еще с 1804 г. перешло от Николаева значение главного военного порта, должен был, по плану Грейга, быть вполне надежно защищен с моря, но только часть проектов адмирала была приведена в исполнение, остальное осталось на бумаге.
Николаев к концу царствования сделался главной судостроительной базой, и Херсон окончательно потерял свое значение; этому способствовало, главным образом, углубление, при помощи паровой землечерпательной машины, фарватеров Ингульского и Очаковского, что сразу дало Николаеву громадное преимущество перед мелководным Херсоном.
В главных портах, Севастополе и Николаеве, Грейгом было очень много сделано для удовлетворения самых разнообразных материальных и духовных нужд флота: в Николаеве построены 3 корабельных и 1 мортонов эллинга185, обсерватория, архив, казармы, водопровод, Морское собрание; в Севастополе — морские батареи, казармы, офицерская библиотека и пр.
Деятельность Грейга особенно выгодно отличала черноморские порты от балтийских к концу царствования, быть может, потому, что Черноморский флот, хотя и на нем отразилось принижение морской идеи, сохранял еще свою относительную независимость от высшего петербургского морского начальства.
В Средиземном море, со времени отправления в Корфу наших морских сил в 1804 г. и до сдачи Ионических островов в 1807 г., производились работы по устройству русского адмиралтейства на острове Корфу, причем задачей адмиралтейству ставилась не только починка кораблей, но и построение новых небольших судов, а также килевание судов, перемена на них мачт и пр. Нужные для адмиралтейства материалы требовались из черноморских портов.
В Астрахани, военном порте Каспийского моря, за все царствование гак и не было сделано .никаких улучшений: после долголетней волокиты только в 1824 г. был решен вопрос о перенесении в этот порт судостроения из Казани, и в Астрахани было при-ступлено к работам по устройству адмиралтейства.
Для обслуживания казенных судов, плавающих по другому нашему озеру-морю, Байкалу, существовало небольшое адмиралтейство в Иркутске; со старого своего места, оказавшегося в черте города, оно было перенесено на более удобное — вне города, за реку Ушаковку. В Тихом океане окончательно потерял свое значение Охотск, и военным портом с 1812 г. был избран Петропавловск-на-Камчатке.