Прибытие русского флота в Неаполь, повлекшее за собою такое быстрое падение Римской республики, естественно, обратило на себя внимание тех из наших союзников, которые раньше, по отдаленности Корфу, где стоял Ушаков, от района их непосредственных интересов, не могли рассчитывать на содействие русской морской силы. Таков был король Сардинский, пользовавшийся выгодой от присутствия у Неаполя и Генуи Ушакова и Пустошкина, таковым хотел быть и лорд Нельсон.
Уже с октября Нельсон в своих письмах к Ушакову стал просить — и просил неоднократно, «убедительно,— как доносил Ушаков государю,— и неотступно» — об оказании поддержки английским силам, все еще блокировавшим и осаждавшим «ровесницу Корфу» — Мальту. На первую просьбу Ушаков категорически отказал, напомнив в своем письме Нельсону неблаговидный поступок Трубриджа, но на последующие, когда Нельсона стал поддерживать своими просьбами и неаполитанский король, стал сдаваться. Воля же государя, Великого Магистра Мальтийского ордена, положила предел колебаниям адмирала, и он, решив идти к Мальте, отозвал, как было видно выше, наш десант из Рима и стал действительно готовиться к походу.
Характерно следующее место в одном из писем Нельсона к Ушакову, в котором английский адмирал мотивирует необходимость содействия русского флота у Мальты:
«Это предприятие весьма важно для моего государя; следовательно, важно и д^я меня; притом оно будет приятно для Великого Магистра, верного союзника моего Короля...»
Настойчивость, проявленная в этом вопросе Нельсоном, объяснялась тем, что дела на Мальте были, действительно, далеко не блестящи. Блокировавшая Мальту вместе с англичанами португальская эскадра была отозвана в Лиссабон; для действий против крепости Ла-Валетта английские сухопутные силы были малочисленны; попытка англичан привлечь к совместным действиям мальтийцев встретила с их стороны отказ. Генерал Вобуа, комендант Ла-Валетты, гарнизон которой был доведен долгой блокадой до отчаянного положения, держался геройски и отвергал все требования о сдаче.
Как всегда, Ушаков и к походу на Мальту готовился основательно: он бил наверняка. На эскадру были приняты десант из Рима и пришедший от Суворова отряд князя Волконского (2 тыс. чел.); корабли спешно чинились, производилась приемка запасов, продовольствия и т. д. Противные ветры задерживали выход флота в море, который состоялся наконец 20 декабря.
В Неаполе был оставлен отряд из трех чинившихся там фрегатов, эскадра Пустошкина блокировала Геную, гр. Войнович держался у Анконы; в Корфу находились оставленные Ушаковым 2 корабля и, кроме того, новая эскадра (кап. 1 ранга С. А. Пустошкина: 2 фрегата, 2 бригантины, 5 небольших военных судов и 3 транспорта), доставившая в половине ноября из Одессы сухопутный отряд генерал-майора Бороздина, предназначенный государем для отправления в Неаполь согласно просьбе о том короля Фердинанда; все же остальные морские силы шли под флагом Ушакова к столь близкой сердцу государя Мальте.
К месту назначения флот, однако, не дошел: в Мессине, куда Ушаков прибыл 22 декабря, он получил высочайшее повеление от 23 октября о возвращении всего флота в Черное море — достойный ответ на интриги наших союзников.
Из Мессины же адмирал отправил предписания всем отдельным эскадрам о немедленном возвращении в Корфу, куда и сам прибыл с флотом 8 января 1800 г.
В конце этого месяца Ушаков получил новое повеление государя, от 20 ноября, отменявшее
возвращение флота в Россию и требовавшее отправления эскадр в крейсерство у берегов Италии и Сицилии: государь еще раз сделал попытку достичь соглашения с союзниками.
Почти одновременно с этим английский адмирал лорд Кейт обратился к Ушакову с просьбой оказать содействие в делах Египта: он просил об установлении крейсерства между берегом Африки, Мальтой и Сицилией для заграждения французам, если бы их египетский корпус пытался пройти на транспортах из Египта морем, прохода к берегам Франции.
Итак, флоту предстояли новые действия. Ушаков в это время был занят починкой своих кораблей, сильно потерпевших при шторме, встреченном ими на пути от Мессины к Корфу, и для первого крейсерства назначил эскадру Пустошкина, еще не прибывшую в Корфу, а для второго (берега Африки —Мальта —Сицилия) — сравнительно мало пострадавшую эскадру Карцова.
Привезенный из Одессы отряд (11 656 чел.) был отправлен на доставившей его в Корфу эскадре в Отранто, откуда через Бари прибыл в Неаполь; эскадра же немедленно возвратилась в Корфу и в конце марта ушла в Черное море.
Между тем происшедшие за это время в Египте события (удачное для французов сражение, которое надолго обеспечивало им возможность держаться в Египте)сделали крейсерство наших эскадр излишним, и Ушаков отозвал обоих адмиралов в Корфу (эскадра Пустошкина прибыла 30 мая, Карцова — 2 июня). В то же время французы, одержавшие ряд побед над австрийцами, снова овладели Северной Италией. Все, чего еще недавно достиг здесь Суворов, было уничтожено; грозило уничтожение и плодам действий флота.
В Неаполитанском королевстве поднялась тревога. Король Фердинанд неотступно просил у Ушакова защиты; просила о присылке эскадры к берегам Египта Турция. Но от государя, окончательно разочаровавшегося в союзниках (Австрия и Англия), адмирал получил новое повеление о непременном возвращении флота в Россию, с тем чтобы перед уходом отправить на Мальту, если она уже сдалась, бывшие в распоряжении Ушакова сухопутные отряды.
Собранный адмиралом военный совет, тщательно обсудив все обстоятельства, постановил: для защиты Неаполитанского королевства оставить в Неаполе не вернувшийся еще оттуда отряд Сорокина (3 фрегата и транспорт) и отправленный недавно сухопутный одесский отряд; на Мальту, которая все еще геройски держалась, ничего не посылать; всему флоту возвращаться в Севастополь.
Это решение, продиктованное как высочайшей волей, так и ненадежным состоянием многих, износившихся в море, кораблей, трудностью продовольствия флота и пр., осталось неизменным, и, после новых просьб короля Фердинанда, и б июля Ушаков с флотом ушел из Корфу к Дарданеллам.
Трогательно было прощание адмирала и флота с Республикой Семи Островов. К Ушакову являлись депутации от сената и народа, ему подносили адреса, присылали подарки — и все это с самой искренней к нему любовью, которая сквозила в каждом слове, каждом жесте.
Об этом можно судить по тем подношениям, которые были сделаны адмиралу народом: от столицы Республики, Корфу,— осыпанная бриллиантами золотая шпага с надписью: «Корфу — освободителю своему Ушакову»; от острова Кефалония — золотая медаль с портретом Ушакова, от Занте — серебряный золоченый щит с изображением островов и золотая шпага; от Итаки — золотая медаль с изображением Одиссея, и up... Надписи на этих подношениях разными словами говорили об одном и том же («благочестивый Федор Ушаков...», «победителю нашему Ушакову», «мужественный освободитель Итаки», «остров Занте приносит мужественному и храброму главному предводителю морских сил адмиралу Ушакову в знак благодарности к своему спасителю и победителю, исторгшему сей остров от беззаконного тиранского ига» и т. д.).
Ушаков — победитель, избавитель, спаситель, освободитель; вот глас народа, призванного русским адмиралом к новой жизни!
Но не один Ионические острова искренно горевали при уходе русского флота. Горевали и те области прибрежной Албании (и христианской), освобождение которых от французов совершилось также при помощи Ушакова, и которые, еще до ухода Ушакова, в знак своего желания всецело отдаться России, украсились русскими флагами и своим самодержавным государем считали императора Павла.
Политика — наш союз с Турцией — не позволила тогда исполнить их желание, но искоренить в сердцах этих албанцев приверженности к России не могла.
С сознанием исполненного долга возвращался Ушаков в Россию. 31 августа флот стал на якорь у Константинополя, а 10 сентября торжественно прошел мимо султанского дворца к Бу-юкдере, где простоял почти месяц, пока велись окончательные переговоры об установлении русско-турецкого протектората над Республикой Семи Островов и происходил торжественный размен ратификаций.
Ушаков и весь флот были достойным образом встречены султаном, приславшим адмиралу че-ленг (украшенное бриллиантом перо на шляпу) и подарившим ему 6 турецких пушек, которые были даны на нашу эскадру еще на пути из Дарданелл к Цериго, соболью шубу и пр.
12 октября Ушаков вышел в Черное море, а 26-го его победоносный флот вошел наконец на рейд Севастополя.
Свыше двух лет не видал Севастополь родных для него кораблей Ушакова, и это время — первые годы союза России с Турцией — в самом Черном море ничем особенным не отмечено. Но флот Черноморский, его лучшие корабли, его лучшие адмиралы, офицеры и команды свое отсутствие из Севастополя отметили подвигами, совершенными в другом море,— свободные пути к которому уже в последующее царствование были — как, впрочем, остаются и теперь — заказаны.
Нет основания считать результаты Ушаков-ской кампании умаленными оттого, что, например, освобожденное им Неаполитанское королевство снова ожидало вторжения французов: п таком случае пришлось бы свести на нет и походы Суворова, все плоды побед которого, по уходе его с армией из Северной Италии, были совершенно уничтожены французами.
Но это было бы и неверно.
Ушакову, начавшему борьбу с французами задолго до появления в Италии Суворова и ушедшему с флотом в Россию значительно позже, чем Суворов с армией, эта продолжительная кампания дала право на признательность со стороны России не только за подвиги, которыми восхищался Суворов, но и за те выгоды, которые России доставил Ушаков и которых, при всем желании, не мог в этой войне дать ей Суворов.
Краткий перечень Ушаковских заслуг заключает в себе: покорение Ионических островов, низвержение Партенопейской республики и восстановление Неаполитанского королевства, низвержение (Ушаков — причина,Трубридж — повод) Римской республики, Анкона и Генуя, содействие Сардинии, учреждение Республики Семи Островов, борьба с террором в Апеннинах...
Этот перечень мог бы быть пополнен Египтом, Тунисом, Албанией, Черногорией («Впрочем, тем менее можете Вы теперь, —писал государь черногорскому митрополиту св. Петру Негошу в 1799 г.,— подвержены быть какой-либо опасности и потому еще, что флот Наш, обретающийся ныне в Средиземном море... не оставит в нужде всякую дать Вам помощь...»), Дубровником, Далмацией.
Не Нельсон, а Ушаков дал понять неаполитанцам, что они прежде всего итальянцы; и последовавшая борьба за эту идею создала единую Италию. Не ломкою вековых устоев, а чутким проникновением в народную душу привил Ушаков в Республике Семи Островов начала государственности.
Все это — свойства русской души, которые Достоевский считал исключительно ей присущими и называл их «всечеловечностыо» и «всемирною отзывчивостью».
В том, что Ушаков со своим флотом явился от имени России действительным фактором возрождения потрясенных Великой революцией народов,— его неотъемлемая заслуга.
Другая заслуга — более ощутимая: создание на Ионических островах базы не только политического влияния России, но и базы военной, русского аванпоста в Европе и на Ближнем Востоке. Оставленные открытыми проливы (опять заслуга Ушакова, умевшего ладить и с щепетильностью Турции) обеспечивали вместе с тем для нашего Юга быстрое развитие торговли.
Суворов явился в Италию блестящим метеором. Ушел Суворов — и погас ослепительный свет. От его побед России ничего не досталось.
Ушаков также сверкнул и ушел... И не один еще год после того на цветущих островах Средиземного моря, на чуждом для нас языке, молились о здравии «Благочестивейшего, Самодержавнейшего, Великого государя нашего» —
«республиканцы», если их так можно назвать, «от России» — греки Ионических островов.
Только флот, другими словами, дал осязательные выгоды России в эту войну.