Излюбленный прием Ушакова заключался в решительном ударе на адмиральские неприятельские корабли, что имело особую важность при боях с турками, которые держались стойко только до тех пор, пока держались их адмиралы.
1аким образом,Ушаков, вырвавшись из рутины старых приемов и основывая свои способы атаки на правильных принципах ведения боя, сообразовывал применение этих принципов к обстановке — к свойствам своего противника. Глубокое же понимание неизменных основ ведения войны и умение применять их к обстановке — это яркие признаки военного таланта.
Однако талант Ушакова мог развернуться в полной мере только тогда, когда он достиг самостоятельного командования. Теперь же его сильно связывал нерешительный и малоталантливый Войнович.
Так было и в бою у острова Фидониси 3 июля 1788 г., через две недели после выхода эскадры Войновича из Севастополя.
Бежавший после ряда неудач под Очаковом с остатками своего флота к Босфору, Гассан-паша получил здесь сильное подкрепление и вновь вышел в море, имея под командой 17 линейных кораблей, из коих пять 80-пуш. ранга, 8 фрегатов и 24 мелких судна.
На этот раз Гассан оставил мысль о нападении на Херсон и шел на поиски Севастопольской эскадры, полагая, что в открытом море его флот будет иметь все преимущества сильнейшего противника.
Наша эскадра в составе 2 кораблей 66-пушеч-ного ранга, 10 фрегатов (от 50 до 40 пушек) и 24 мелких судов медленно двигалась к острову Фидониси1'7'2.
На рассвете обе эскадры увидели друг друга. Несоизмеримость сил сильно озадачила Войновича.
Вес турецкого залпа на линейных кораблях и фрегатах был 410 пудов, вес нашего едва достигал 100, из-за небольшого калибра фрегатских орудий, т. е. турки были сильнее в 2,5 раза.
Однако это мало кого смущало. Дух на флоте был превосходный, и севастопольские моряки жаждали случая доказать, что умеют драться не хуже своих лиманских товарищей.
Утром 3 июля оба флота стали сближаться. Находившийся на ветре Гассан-паша, опираясь на явное свое превосходство в силе, решил немедленно атаковать эскадру, шедшую параллельным курсом и занявшую выжидательное положение, чтобы выяснить способ нападения турок.
Вскоре весь неприятельский флот счал спускаться па нашу линию с намерением атаковать наш авангард, где был Ушаков. Турецкие суда шли нестройной кучей.
Едва намерение противника было обнаружено, Ушаков, с целью не оставлять идущих сзади судов в бездействии во время боя, приказал передним фрегатам прибавить парусов и, зайдя вперед, обойти голову турецкого флота с другого борта, чтобы действовать в два огня.
Заметив это, Гассан-паша также поспешил придержаться к ветру и прибавить парусов, чтобы не дать себя обойти. Весь флот последовал eixl примеру, и, таким образом, задуманная Гассаном атака не удалась.
Едва флоты сошлись, руководство боем само собой перешло к Ушакову. Прибавление парусов на турецких судах, имевших мало практики в море, сделало то, что вся их эскадра слишком растянулась и корабли, находясь далеко один от другого, не могли оказать взаимной поддержки в нужную минуту. В то же время русская эскадра шла компактным строем, сближаясь постепенно с врагом.
Нисколько не заботясь о сохранении точного строя, Ушаков, выждав когда турецкий флот еще раз спустится на него, со своими четырьмя судами энергично обрушился на врага, имея против каждого по три и четыре противника.
Особенно жаркая схватка произошла у передних кораблей, где Ушаков на корабле «Св. Павел» с фрегатами «Берислав» и «Стрела» упорно сгремился отрезать два головных турецких судна, засыпая их градом снарядов.
Около 2 часов дня сражение разгорелось по всей линии.
Отлично обученная команда, получившая строгое приказание стрелять только прицельно, разряжала свои борта с необычайным искусством.
Слабость в численности с успехом заполнялась силой огня и его меткостью.
Растянутость турецкой линии сыграла свою роль: многие суда их за время всего боя не могли использовать за дальностью своей артиллерии, тогда как наша эскадра действовала полной силой.
Энергичный натиск авангарда Ушакова сделал свое дело. Через полчаса боя передние корабли неприятеля, сильно потерпев от огня, повернули на другой галс и вышли из линии.
Увидя это, Гассан-паша бросился вперед и, осыпая ядрами отступающие свои корабли, требовал возвращения их на свои места, но напрасно.
Это внесло еще большее расстройство в неприятельский строй.
Успех воодушевил наши команды, и сила огня была доведена до крайних пределов.
Теперь уже Ушаков схватился со своим любимым противником — адмиральским кораблем, стремясь выбить его из строя.
С 2-х до 5 часов продолжался бой. В конце 5-го часа успех явно склонился на нашу сторону.
Избитые турецкие суда, с порванными парусами, поврежденным рангоутом, уже не могли держаться на своих местах и склонялись за линию.
Упорнее других держался корабль Гассана, сильно терпя от сосредоточенного огня фрегатов.
Все попытки других судов прийти ему на помощь были немедленно отбиваемы нашими фрегатами.
Наконец, удачный залп в корму, повредивший бизань-мачту и руль, решил участь боя.
Быстро повернув, Гассан-паша вышел из линии и этим дал пример к общему бегству.
Успех был решительный. Турецкий флот уже не имел пеоспариваемого владычества над морем; с этого момента оно временно было в нашем владении. Крым не подвергался немедленной опасности высадки турецкого десанта.
Турецкий флот ушел к румелийским берегам, а эскадра Войновича вернулась для исправлений в Севастополь.
Сражение при Фидониси имело большое значение на судьбу Ушакова. Весь успех этого дела принадлежал только ему, и потому его заслуги требовали награды. Между тем завистливый
Войнович, приписывая победу исключительно себе и извратив в реляции сущность боя, не пожелал представить указанных Ушаковым командиров и офицеров к наградам. Был обойден в представлении и сам Ушаков.
Обиженный за себя и своих соратников,Ушаков изложил обстоятельства дела в письме к Потемкину, который поспешил восстановить справедливость.
Инцидент этот заставил Потемкина внимательнее отнестись к поведению Войновича, показавшего себя и ранее малоспособным флотоводцем, и обратить внимание на Ушакова. Вскоре Потемкин решил окончательно убрать Войновича из Севастополя.
Произошло это по следующему поводу. После сражения у Фидониси Гассан-паша, спешно исправив поврежденные суда, решил идти на помощь к осажденному с суши и моря Очакову.
29 июля турецкий флот в составе 15 кораблей, 10 фрегатов и 45 гребных судов появился в лимане перед Очаковом.
Появление столь большой морской силы заставило отойти нашу лиманскую флотилию от Очакова и поспешить занять позиции для преграждения доступа неприятелю в лиман.
Командование этой флотилией снова было в руках нерешительного Мордвинова, так как и принц Нассау, и Поль Джонс, не поладив между собой и с Потемкиным, были устранены от командования и уехали в Петербург.
Присутствие флота Гассана-паши весьма затруднило и осложнило Потемкину дело осады.
«Капитан-паша делает большое препятствие,— говорил он,— прилепился к Очакову, как шпанская муха».
Прогнать его силами флотилии при нерешительности Мордвинова было мало надежды. Потемкин прибег к попытке отвлечь Гассана посылкой экспедиции к турецким берегам, надеясь, что произведенное опустошение городов и портов заставит его флот броситься на ловлю наших крейсеров и корсаров.
Но хотя экспедиции и возвращались с поисков, «разнесши страх по берегам Анатольским, сделав довольные поражения неприятелю», тем не менее Гассан не оставлял Очакова.
Тогда Потемкин решил снова использовать Севастопольскую эскадру, только что закончившую свои исправления после боя 3 июля.
Но вытянуть Войновича в море оказалось еще труднее, чем отвлечь Гассана-пашу от Очакова.
Отговариваясь неготовностью судов и наступающей бурной погодой, Войнович всячески медлил.
Теперь, обидев Ушакова, указаниями и советами коего до сих пор руководился, Войнович не надеялся на успех и предпочитал оставаться в порту, ограничиваясь посылкой крейсеров.
Наконец, возмущенный Потемкин б августа послал Войновичу категорический приказ:
«Пребывание флота, вам вверенного, в гавани не принесет никакой пользы службе Ее Императорского Величества. Флот неприятельский и крепость разделяют мое внимание, а капитан-паша спокоен со стороны моря, вместо того что ваше явление должно бы было его озаботить и сею диверсиею уничтожить делаемое от него затруднение в моих предприятиях. Вы сами из оного видеть можете, какой должно ожидать пользы от флота Севастопольского, искусно и храбро предводимого».
Войнович сделал попытку выйти в море, но, задержанный противными ветрами, вернулся в Севастополь через два дня.
В своих донесениях, жалуясь на неудачу, Войнович не упускал случая указать на ветхость судов и недостатки снабжения, которые якобы мешают ему рисковать эскадрой для нападения на неприятеля.
На это Потемкин, требуя выхода флота в море, отвечал с иронией:
«В деле с неприятелем, особливо с чурками, много помогает искусство; не всегда сражениями побеждают неприятеля, и часто благоразумные распоряжения сделают ему больше вреда, нежели храброе нападение.
Наблюдайте движения его, изыскивайте благоприятное время к поражению и пользуйтесь оным к нанесению чувствительного ему удара. Сие можете вы сделать без риску. Что же касается до представления вашего о трудности атаковать неприятеля соединенного, то мудрено ожидать, чтоб оный стал делиться, не быв к тому принужден. Движение флота, вам вверенного, может повести его к сему разделению».
Только 2 ноября Войнович, найдя погоду и ветер благоприятными, вышел в море, но уже было поздно. 11ока эскадра его двигалась по направлению к Тендровской косе, Гассан-паша со всей эскадрой, отчаявшись в спасении Очакова, снялся с якоря и ушел к румелийским берегам.
6 декабря Очаков был взят штурмом, и таким образом главная цель кампании была достигнута.
Весь лиман и оба его берега были в наших руках, и Россия прочно утверждалась на побережье Черного моря, имея теперь полную возможность беспрепятственно и свободно создавать необходимый флот.