Турецкий флот, укрывшийся теперь в Чесменской бухте, состоял из 15 кораблей, 6 фрегатов, 6 шебек, 8 галер и 32 галиотов.
Сейчас же после бегства турок у нас на флоте явилась мысль о сожжении неприятельского флота брандерами. Кхговых брандеров, однако, у нас не имелось, и поэтому еще с вечера 24 июня приступили к их изготовлению и продолжали снаряжать их всю ночь с 24-го на 25-е и первую часть дня 25 июня.
В 5 часов дня 25-го числа на корабле тр. Орлова «Три Иерарха» был созван военный совет, в котором участвовали адмирал Спиридов, контрадмирал Эльфинстон, бригадир морской артиллерии Ганнибал и судовые командиры.
Все это были опытные боевые моряки, и верная с их стороны оценка — как стратегического положения в Архипелаге, гак и необходимости немедленно атаковать турецкий флот брандерами — целиком отразилась в приказе тр. Орлова, написанном сейчас же после совета.
В приказе говорилось: «Всем видимо расположение Турецкого флота, который стоит в бухте от нас на SO в тесном и беспорядочном состоянии; что некоторые носами к нам, к NW, a 4 корабля носами к NO, а к нам боками, несколько из них в тесноте стоит за своими к берегу так, как в куче... Наше же дело должно быть решительное, чтобы оный флот победить и разорить, не продолжая времени, без чего здесь, в Архипелаге, не можем мы к дальнейшим победам иметь свободные руки».
В приказе далее предписывалось подходить к неприятелю на такое расстояние, чтобы «не только нижнего дека, но и верхние пушки были бы действительны» (т. е. чтобы могла действовать и мелкая артиллерия); брандеры должны были сначала держаться дальше от неприятеля, «чтобы они до настоящего дела были бы от неприятеля безвредны; дело оных состоит в том, чтобы они, иришед на неприятельский флот, зажгли его».
План атаки турецкого флота заключался в том, что особый отряд под начальством Грейга должен был атаковать неприятеля и в удобный момент пустить на него брандеры.
Отряд составляли корабли «Европа», «Ростислав», «Не тронь меня», «Саратов», фрегаты «Надежда» и «Африка», бомбардирский корабль «Гром» и 4 брандера, командовать которыми вызвались охотники: капитан-лейтенант Дугдаль, лейтенанты Ильин и Мекензи и мичман князь Гагарин; под брандеры, снаряжение которых было возложено на Ганнибала, были взяты 4 самых больших из греческих судов, состоявших при эскадре.
По диспозиции, данной Грейгом, корабли «Европа», «Ростислав» и «Саратов» должны были войти в бухту и стать на якорь возможно ближе к неприятелю; «Не тронь меня» должен был расположиться несколько «мористее» (ближе к морю) этих кораблей для подачи им помощи или, если явится надобность, для отбуксирова-ния их; фрегат «Надежда» назначался действовать по северной береговой батарее, «Африка» — по южной; «Гром» должен был стать в некотором расстоянии от «Не тронь меня» и бросать на турецкие корабли бомбы и каркасы.
Брандерам было приказано держаться под парусами вне турецких выстрелов и идти на неприятеля только по адмиральскому сигналу; командирам брандеров было внушено, чтобы они, вместо линейных кораблей, не зажгли бы шебек, «что не может быть нам так полезно, как сожжены будут большие корабли, в чем наша и победа быть может...»
Была тихая лунная ночь. В начале 12 часа на «Ростиславе» зажглись три фонаря — сигнал, извещавший о начале атаки. Первым должен был сняться фрегат «Надежда», но он что-то замешкался.
Тогда адмирал Спиридов закричал в рупор с корабля «Три Иерарха» на «Европу», приказывая Клокачеву не ожидать других и идти на неприятеля. В 12.30 ночи «Европа» уже стояла в бухте против турецких кораблей и целых полчаса одна выдерживала бой со всем турецким флотом. На помощь Клокачеву поспешил Грейг на «Ростиславе», за ним «Не тронь меня», «Саратов» и оба фрегата, ставшие все почти точно по указанной диспозиции. Подходившие суда вступали в сражение, которое становилось все более жарким.
В начале 2 часа ночи «каркас,— как записано в журнале Грейга,— брошенный с бомбардирского корабля, упал в рубашку грот-марселя одного из турецких кораблей; так как грот-марсель был совершенно сух и сделан из бумажной материи, то он мгновенно загорелся и распространил пожар по мачте и по такелажу143; грот-стеньга скоро перегорела и упала на палубу, отчего весь корабль тотчас же был объят пламенем».
Считая этот момент наиболее подходящим, Грейг двумя условными ракетами с «Ростислава» послал в атаку брандеры.
Державшиеся все время вне выстрелов, брандеры прибавили парусов и стали подходить к неприятелю. Еще заранее каждому из командиров брандеров были указаны турецкие корабли, с которыми они должны были сцепиться; на каждом брандере был в готовности десятивесельный катер с гребцами, на который должны были сесть, сделав свое дело, командир и команда. Первый брандер, капитан-лейтенанта Дугдаля, был замечен двумя турецкими галерами, атаковавшими и взявшими его на абордаж; брандер, все-таки зажженный Дугдалем, тут же был потоплен турками; сам Дугдаль с командой спасся на катере.
Вторым шел брандер лейтенанта Мекензи. Он выскочил на мель, где зажженный брандер и сгорел. Сам же Мекензи на катере пробрался к берегу, овладел несколькими мелкими турецкими судами и привел их к нашему флоту.
В момент, когда подходил третий брандер, лейтенанта Ильина, подветренная половина турецкого флота уже горела: стрельба с наших кораблей брандскугелями произвела пожар на двух-трех неприятельских кораблях.
При проходе Ильина мимо «Ростислава», Грейг крикнул на брандер, чтобы Ильин непременно сцепился с каким-либо из наветренных кораблей и только тогда зажигал бы брандер.
Лейтенант Ильин блестяще выполнил это приказание.
Он вплотную подошел к головному турецкому кораблю, сцепился с ним, на глазах турок зажег свой брандер, собственноручно воткнул горящий брандскугель в турецкий корабль и, не торопясь, спустился в катер.
Отойдя на некоторое расстояние, Ильин скомандовал: «Суши весла!» — и остановился, чтобы видеть результат своего подвига. Ждать пришлось недолго. Громадный турецкий корабль со страшным треском взлетел на воздух. Горящие обломки и искры посыпались на соседние корабли; они также загорались и гибли; минуты турецкого флота были сочтены. Убедившись, что он сделал свое дело, Ильин возвратился на катере на «Три Иерарха».
Мичман князь Гагарин пустил свой зажженный четвертый брандер по ветру, и он сцепился с горевшим уже кораблем.
Дело с брандерами окончилось, и эскадра Грейга усилила свой огонь; в это же время и остальной флот наш, прикрывавший Грейга,, открыл из всех орудий беглый холостой огонь, исключительно для морального воздействия на турок. Расчет оказался правильным: неприятель, считая свою гибель неизбежной, прекратил огонь. В 3 часа ночи турецкий флот находился уже в самом жалком положении. Корабли горели, взрывались один за другим («среди губительных пучин громада кораблей всплывала» — как писал о Чесменском бое Пушкин).
В воздухе стоял невообразимый гул; земля и море содрогались от грохота взрывов и грома орудий; раскаленные пушки на турецких кораблях сами взрывались и убивали своих же людей. Вся бухта была освещена красным заревом; дымом закрывалась луна.
«Легче вообразить, —пишет в своем журнале Грейг,— чем описать ужас, остолбенение и замешательство, овладевшие неприятелем: целые команды в страхе и отчаянии кидались в воду, поверхность бухты была покрыта множеством спасавшихся людей, но не много из них спаслось».
В четвергом часу утра огонь с нашей эскадры, по приказанию Г рейта, был прекращен.
В 4 часа нашими шлюпками были взяты на буксир два сдавшихся турецких корабля, стоявших во время боя на северном фланге линии, на ветре, и оставшиеся невредимыми; но во время буксировки один из кораблей, на который попали горящие обломки, загорелся; его пришлось бросить, и он впоследствии сгорел и взлетел на воздух; другой же корабль, «Родос», был выведен и достался трофеем нашему флоту; нами взяты были, кроме того, 5 галер и 22 медные пушки с береговой батареи.
К утру большая часть турецкого флота взлетела на воздух. Неприятельский флот был истреблен. и этим кончилось Чесменское сражение.
Наши потери в этом бою: на «Европе» — 8 убитых, 14 пробоин, из них 7 подводных; на «Не тронь меня» — 3 убитых; на «Ростиславе», который ближе других был к неприятелю, сильно поврежден! рангоут, снасти и паруса и имелась пробоина в обшивке. Других потерь у нас не было.
Турки потеряли весь флот: 15 кораблей, б фрегатов и до 50 мелких судов; потеря же в людях доходила, по указаниям самих турок, до 10 тыс. чел. Эту громадную цифру надо считать весьма вероятной: на турецком флоте было значительно большее число команды; почти все же гребные суда их были или расстреляны нами, или опрокинулись при посадке на них, в панике, множества людей; обезумевшие турки, бросаясь в воду, цеплялись за шлюпки и топили друг друга.
«Его Высочество государь наш, —пишет турецкий историк Ахмет Вассав-эфеиди.— был весьма расстроен и поражен чрезвычайным горем. Он простер руки к престолу Творца и просил Его,
чтобы Он отомстил за ислам и укрепил закон наш, составляющий славу людей».
«Блистая в свете не мнимым блеском, —писала Екатерина гр. Орлову,— флот наш, под разумным и смелым предводительством вашим, нанес сей раз чувствительнейший удар оттоманской гордости. Весь свет отдает вам справедливость, что сия победа приобрела вам отменную славу и честь. Лаврами покрыты вы, лаврами покрыта и вся, находящаяся при вас, эскадра».
Европа с изумлением и завистью отнеслась к известию о нашей победе. С изумлением — потому, что перед нею, вызывая снисходительные улыбки, проходили в своих бедственных плаваниях многострадальные эскадры Спиридова и Эльфинстона; с завистью — потому, что уничтожение турецкого флота открывало перед Россией слишком широкие горизонты.
Императрица щедро наградила участников Чесменского боя. Граф А. Орлов получил орден св. Георгия 1-й степени и титул Чесменского; адмирал Спиридов орден св. Андрея Первозванного; Грейг — орден св. Георгия 2-й степени; капитаны 1 ранга Клокачев и Хметевский — орден св. Георгия 3 степени. Всему флоту было объявлено монаршее благоволение, выдано не в зачет годовое жалованье и следуемые по Морскому уставу деньги за взятые и сожженные корабли — всего 187 475 рублей.
В память победы была выбита медаль с изображением на одной стороне императрицы, а на другой — горящего турецкого флота, с лаконической надписью: «Выл».
15 сентября в Петропавловском соборе, в присутствии Екатерины II и всей императорской фамилии, по случаю Чесменской победы был отслужен молебен. После молебна митрополит Платон произнес у гробницы Петра Великого слово.
«Воссгань теперь, Великий Монарх, отечества нашего отец! — говорил митрополит— Восстань и воззри на любезное изобретение твое: оно не истлело от времени, и слава его не помрачилась. Восстань и насладися плодами трудов твоих! Флот, тобою устроенный, уже не на море Балтийском, не на море Каспийском, не на море Черном, не на океане Северском; но где? Он на море Медитерранском, в странах восточных, во Архипелаге, близ стен Константинопольских, в тех то есть местах, куда ты нередко око свое обращал и гордую намеревался смирить Порту.
О, как бы твое. Великий Петр, сердце возрадовалось, если бы оно слыши! Мы тебе, как живому, вещаем, слыши: флот твой — в Архипелаге, близ берегов Азийских. Оттоманский флот до конца истребил!..»