Мысль об использовании Средиземного моря в борьбе против Турции, зарождение которой обыкновенно приписывают исключительно гр. Алексею Орлову|:}7, в действительности ведет свое начало еще с петровских времен.
Отправление в 1717 г. в Средиземное море корабля «Армонт», сношения Петра Великого с адриа[ическими славянами, отражение этих сношений в тогдашней южнославянской литературе (особенно в дубровиицкой), сношения с Венецией — все это оставило достаточно заметные следы, чтобы к тому времени, когда гр. Орлов под предлогом лечения прибыл в Италию, он нашел благодарную почву не только среди славянского населения Адриатики, по и в изнывавших под турецким игом греках.
Донесения, которые гр. Орлов посылал из Италии императрице, вызывали в ней полное сочувствие к идее о посылке флота. К гр. Орлову были присланы особые агенты, искусно поведшие пропаганду восстания — в Черногории, Албании, Греции, Молдавии и Валахии.
Для России, как это представлялось гр. Орлову и Екатерине, появление в Архипелаге нашего флота, в связи с восстанием подвластных Порте христианских народов, представляло ту выгоду, что это, во-первых, отвлекло бы часть турецких сил от наших армий, а во-вторых, значительно ослабило бы Турцию, расшатав ее внутреннюю целость. Если и имелось при этом и виду оказать действительную поддержку христианским народам, то эта идея, ярко выражавшаяся в распространяемых гр. Орловым прокламациях, в действительности имела значение второстепенное. Ни идея славянская, ни впоследствии пленившая Екатерину идея возрождения Византии — не имели здесь места.
Граф Орлов особенно настаивал на скорейшей посылке эскадры. «Эскадра паша, —доносил он императрице,— от восьми до десяти линейных кораблей и на которой несколько войск наших посажено будет, великий страх причинит Туркам, если достигнет до наших мест; чем скорее, тем лучше.
Слыша о неисправности морской Турецкой силы, о слабости их с сей стороны, надежно донести моту, что оная, не только великие помехи причинит им в военных приготовлениях, поделает великое разорение, понанесет ужас всем Магометанам, в кураж и ободрение Православным, и более страшна им быть может, нежели все сухопутное войско».
Настояния графа Орлова были уважены. Императрица приказала приготовить годные к отправлению в Средиземное море суда; командующим снаряжаемой эскадрой был назначен адмирал Григорий Андреевич Спиридов.
18 июля эскадру Спиридова на Кронштадтском рейде посетила императрица; государыня возложила на адмирала орден св. Александра
Невского и образ св. Иоанна Воина и оказала милостивое внимание всем чинам флота. В ту же ночь эскадра снялась с якоря. Эскадра состояла из 7 кораблей («Святослав», «Три Иерарха», «Ианнуарий», «Европа», «Три Святителя», «Северный Орел», «Евстафий»), фрегата «Надежда Благополучия», бомбардирского корабля «Гром», 4 пинков138 и 2 посыльных судов; на эскадре было 640 пушек и 5582 чел. команды (в том числе 3061 матрос, 1106 морских солдат, 448 морских артиллеристов и 967 сухопутных солдат Кекс-гольмского полка, сухопутных артиллеристов и мастеровых).
В рескрипте Спиридову задача отправления его эскадры определялась так:
«Поелику главная всему нашему плану цель состоит в поднятии на Турков подвластных им народов,— следовательно же и долженствует уступать оной первое место все другие операции; Ваша экспедиция натурально принадлежит к числу сих последних; первым же предметом есть и всегда долженствуют пребыть сухопутные операции графа А. Орлова».
Спиридов должен был «провес™ сухопутные войска с парком артиллерии и другими военными снарядами для содействия гр. Орлову, образовать целый корпус из христиан к учинению Турции диверсии в чувствительнейшем месте»; вместе с тем адмиралу предписывалось содействовать восставшим против Турции грекам и славянам, а также способствовать пресечению провоза в Турцию морем контрабанды.
Отправляя эскадру Спиридова, императрица была твердо уверена, что флот, в пределах поставленной ему скромной задачи, сделает свое дело. «Я так расщекотала, —писала она, —наших моряков по их ремеслу, что они огневые стали... у меня в отменном попечении ныне флот, и я истинно его так употреблю, если Бог велит, как он еще не был...»
Первый переход эскадры Спиридова, из-за противных ветров, был очень долгий. Только 30 августа он прибыл в Копенгаген, где принимал припасы и наливался пресною водою; здесь же к эскадре присоединился корабль «Ростислав», только что пришедший из Архангельска.
Дальнейшее плавание эскадры было очень бедственное: уже при подходе к Англии на судах было множество больных (до 700); корабли во время штормов терпели значительные повреждения и должны были по необходимости отставать и заходить для починки в иностранные порты (Гулль, Портсмут, Лиссабон и др.); на сборное место, каким назначен был порт Магон на острове Минорка, в конце декабря явились только 4 корабля и 4 легких судна (первым пришел Спиридов на «Евстафий»); остальные чинились по разным портам, некоторые разбились, другие пришли к Спиридову уже со следующей эскадрой Эльфинстона. На 8 судах, прибывших в порп Магон со Спиридовым, 25 декабря насчитывалось 332 умерших (по выходе из Копенгагена) и больных состояло 313.
Европа со снисходительной улыбкой смотрела на поход Спиридова; другого значения, кроме как пустой и скандальной затеи, за этим походом не признавали.
Императрица Екатерина стала проявлять в отношении к Спиридову некоторое раздражение. «Гибралтар нашим казался конец света»,— писала она в январе 1770 г. гр. Орлову. Единственный, кто с изумлением отнесся к походу нашего флота, это был турецкий султан: на извещение об этом он ответил, что отказывается даже понимать, как это корабли могут добраться морем из Кронштадта к берегам Турции?
По плану гр. А. Орлова адмирал Спиридов должен был идти к полуострову Майна в Мо-рее, где местные греки (майноты), славившиеся храбростью, особенно охотно отозвались на призыв к восстанию; часть своих сил адмирал должен был отправить за Орловым в Ливорно.
В январе 1770 г. эскадра Спиридова ушла из порта Магон. Корабль «Три Иерарха», фрегат «Надежда Благополучия» и пакетбот «Почтальон» отправились за главнокомандующим в Ливорно, а Спиридов с «Евстафием», «Тремя Святителями», «Ианнуарием», пинком «Соломбал» и пакетботом «Летучий» — к берегам Морей, чтобы немедленно же по прибытии туда начать военные действия.
Действия, впрочем, предстояли только нашему сухопутному десанту и местным грекам, давно уже будто бы подготовленным к восстанию. Флоту же предназначалась исключительно транспортная роль.
Этот план действий, принадлежавший гр. Орлову, поражает несостоятельностью вложенного в него военного задания. Прежде всего, совершенно невозможно было особенно полагаться на силу греков.
Посылавшиеся гр. Орловым наши агенты успешно могли вести политическую интригу и разжигать ненависть к Турции; но подбиваемому ими на восстание населению они не могли дать стройной военной организации. Греки и албанцы, выступавшие теперь якобы за свое освобождение, а в сущности — за отвлечение турецких сил от наших армий, представляли сами по себе прекрасный боевой материал, но совершенно неорганизованный.
Тем менее оснований было гр. Орлову упрекать впоследствии греков, и притом в унизительных выражениях, за понесенные ими и нашими малочисленными сухопутными войсками неудачи под Тринолицей, Модоном, Короном, Наварином. Виноват в этом был сам гр. Орлов, и виноват особенно потому, что, в нарушение элементарных требований морской стратегии, предпринял эти действия с моря в то время, когда турецкий флот еще господствовал во всех своих водах.
Печальный конец сухопутного предприятия в Морее был возмездием за это нарушение. Природа же взяла свое, и вопрос о дальнейшей судьбе всего предприятия был сведен к обладанию морем.