Штат корпуса был увеличен, значительно расширена учебная программа, увеличены средства на содержание, усилено практическое обучение кадет и гардемарин в море.
Каждое нововведение Кутузова встречало полную поддержку императрицы, и эпоха его управления корпусом по справедливости должна считаться одним из лучших времен в истории нашей морской школы.
Для того же восстановления морской школы прибрежные летние плавания кадет были заменены дальними посылками в Балтийское море под командой лучших командиров, причем суда с кадетами доходили и до Архангельска.
В деле управления флотом и морским ведомством выбор Екатерины остановился на трех лицах, известных ей своей полезной деятельностью в предшествовавшее время.
Первым был вице-адмирал С. И. Мордвинов, один из немногих моряков, сохранивших в себе дух петровской школы, весьма умный и образованный человек, прошедший всю свою службу с мичманского чина на палубе корабля и потому имевший громадный запас практических и научных знаний.
Ученик французской морской школы, где он находился около 6 лет, Мордвинов был и почти единственным русским морским писателем того времени. Ряд его трудов по астрономии, навигации, морским эволюциям доставили ему почетную известность, и не только в России.
Вторым помощником и советником императрицы являлся 1 р. И. Т. Чернышев131, хотя и не
моряк, но человек редкого здравого смысла, известный как один из талантливейших дипломатов того времени. Екатерина отдавала полную справедливость его государственному уму и дипломатическим талантам, а потому не замедлила приблизить его к себе в качестве советника по вопросам, касающимся флота и морской политики России.
Определенный в 1763 г. членом Адмиралтейств-коллегий, он был впоследствии назначен вице-президентом ее, в каковой должности и управлял флотом.
Назначение Чернышева — не моряка — на столь ответственную должность весьма типично для Екатерины. Имея весьма ограниченный выбор помощников среди высшего командного состава флота, Екатерина не пожелала приближать к делу управления лиц, коим их ценз или занимаемое положение давали на это формальное право.
Для нее было важнее иметь около себя одного человека с здравым смыслом, чем ряд лиц, коих затянула профессиональная рутина и коим поддержание своего авторитета было делом слишком трудным в момент коренной реорганизации морских сил России.
Назначение Чернышева имело и еще один глубокий смысл. Поставив себе целью вывести Россию на путь национальной политики, императрица не могла иначе смотреть на флот, как на средство осуществления политических замыслов. Поэтому участие в делах управления флотом человека — дипломата по призванию, человека с большим политическим талантом — обеспечивало императрице уверенность, что создание морской силы, ее подготовка к предстоящей боевой деятельности будет вестись не формальным образом, а в соответствии с политическими задачами государства.
Таким образом, и с этой стороны в основу'создания морской силы ложилась в высшей степени логичная мысль о соответсгвии требований политики с вооруженными средствами государства.
Третьим помощником императрицы являлся контр-адмирал Спиридов, настоящий боевой моряк, много плававший, любимый флотом, подававший большие надежды стать флотоводцем, оправдавший впоследствии эти надежды своими подвигами в Средиземном море.
Итак, императрице удалось окружить себя людьми, которые совместными силами, под ее руководством, могли приняться за сложное дело воссоздания флота по всем его частям. Теперь оставалось только приложить старания, чтобы обеспечить государству необходимое спокойствие хотя бы на короткий срок, чтобы дать возможность поставить на ноги пошатнувшееся детище Петра.
Между тем обеспечить мир при том повороте на км операционной линии русской полигики, который, следуя заветам Петра, наметила себе императрица, было очень трудно, не поступаясь своими целями и достоинством государства. Возрождение России и обращение ее к чисто национальной политике сейчас же почувствовалось в Европе и возбудило там серьезные опасения. И действительно, эти опасения держав имели полное основание.
Первые шаги Екатерины в области международной политики ознаменовались актом, показавшим, что Россия ни в коем случае не останется безучастным зрителем в европейских делах.
Таким шагом являлся проект, известный под именем «Северного аккорда», или системы, по которой Россия предполагала в противовес существующему в Европе союзу каголических держав — Франции, Австрии и Испании — создать из всех северных держав — Англии, России, Пруссии, Швеции и Польши — политическую систему, могущую на основах взаимной дружбы и выгоды влиять па ход политических событий и противодействовать замыслам католической Европы.
Внутренней целью Екатерины и автора проекта Панина при проведении этого проекта было создание такого союза на севере, который, с одной стороны, мог бы обеспечить России продолжительный мир, с другой — дать ей возможность мирным же путем занять подобающее место в европейском концерте.
Все державы, как те, коим предлагался этот союз. так и те, против которых он создавался, увидели в этом шаге первый пробный шар России занять определенное место в политической системе Европы и положить начало своему политическому влиянию. Это не могло улыбаться никому.
Все сознавали, что Россия, вступая в тесную создавшуюся семью европейских держав, где все места и роли были распределены и заняты, каждый раз при выдвигании на сцену своих интересов должна была нарушать интересы других, раздвигать своих соседей и соперников и, следовательно,теснить многих из них.
Проект «Северной системы» явился, по их мнению, предупреждающим явлением, за которым нужно было ожидать уже и более действительных шагов.
Отвергнув общий союз, державы, тем не менее, каждая в отдельности, предлагали себя в союзники с целью получить возможность влияния на русскую политику, но императрица категорически отвергала все эти искания, твердо решившись вести ее самостоятельно, не принимая вперед никаких обязательств, могущих связать руки в предстоящих шагах.
И действительно, не прошло еще и двух лет с воцарения Екатерины, как Европа почувствовала, по словам I [анипа, «что русский двор начал играть в общих делах роль, равную роли главных держав, а на севере и первенствующую», а европейские дипломаты, пытавшиеся утвердить свое влияние при дворе Екатерины, в один голос доносили своим правительствам, что «Россия вышла из политического повиновения, имевшего место прежде, и никаких целей, кроме целей своей собственной выгоды, не хочет знать».
Первое время никто не хотел верить, что все шаги Екатерины самостоятельны. Большинство видело в них влияние Фридриха II, который своими дипломатическими талантами успел якобы склонить Россию на свою сторону и заставлял делать Екатерину II то, что ему было выгодно. Однако сама Екатерина, узнав о столь нелепом подозрении, писала Панину: «Все сие не иное, как ревность, а время всем покажет, что мы пи за кем хвостом не тащимся».
Первым крупным политическим шагом Екатерины было охлаждение России к ее долговременному традиционному союзнику Австрии и начавшееся тяготение к Пруссии, вызванное общностью интересов по польским делам. Этот поворот прежде всего сильно озаботил и озлобил против России Францию, которая, как и в проекте «Северного аккорда», так и в охлаждении к Австрии не могла не видеть явно нежелательных для себя симптомов.
Не имея прямых точек соприкосновения и поэтому лишенная возможности вредить непосредственно, Франция решила во что бы то ни стало ослабить Россию другим путем, а именно вовлечением ее в войны с державами, интересы коих так или иначе могут быть противны интересам России.
Такими агентами в руках Франции являлись Швеция и Турция.
Уже с середины 60-х годов агитация Франции при обоих дворах приняла настолько серьезные размеры, что императрице приходилось принимать целый ряд решительных мер противодействия для избежания вооруженного столкновения.
Особенно трудно было парализовать французское влияние в Швеции, где была сильная французская партия и где вся страна, помня свое поражение при Петре I, естественно считала Россию злейшим врагом.
С трудом удавалось парализовать это французское влияние, для противовеса которому пришлось с большими затратами денег основать сильную русскую партию, при помощи которой все конфликты получали мирные разрешения.
Не менее хлопот доставляли французские происки и при Константинопольском дворе, который всегда являлся базаром политической интриги и где подкупами и обещаниями всегда можно было направить умы по желаемому направлению.
Это было тем легче, что точек соприкосновения у России и Турции, могших возбудить обоюдные неудовольствия, было весьма много. Неразграниченность южных территорий, буйства и набеги диких племен, кочевавших в крымских и бессарабских степях, на порубежные русские поселения, жалобы славянских племен Балканского полуострова на турецкий гнет, боязнь русского влияния на Крым, столкновения с кавказскими горцами — все это являлось богатой пищей нашим политическим противникам для интриг и раздувания вражды.
Турции указывалось, что Россия рано или поздно неминуемо обрушится на нее, питая замыслы изгнания османов из пределов европейских и объединении славян.
Нашим дипломатическим представителям при Порте больших трудов стоило парализовать столь вредное влияние; каждое новое осложнение поддавалось разрешению все труднее и труднее.
Донесения нашего посла в Константинополе Обрезкова, начиная с 1764 г., категорически указывали на обостренное до крайности положение. Инструкции императрицы предписывали ему всячески улаживать все осложнения с целью отдалить момент разрыва, дабы успеть подготовиться к войне.
1766-й год, ознаменовавшийся осложнениями в польском вопросе, дал возможность нашим политическим врагам привлечь к участию в нем и Турцию, которой усердно подчеркивалось, что пребывание наших войск в польских областях, пограничных с турецкими владениями, грозит целости этих последних.
Весь 1767 г. прошел в обостренных переговорах. Происки держав были усилены, и Турции гарантировалась, в случае войны с Россией, всяческая поддержка как деньгами, так и средствами борьбы.
Последнее окончательно вскружило головы недальновидному турецкому правительству, и оно приняло явно вызывающий тон в ожидании первого предлога для разрыва. 1акой предлог скоро нашелся. В июле 1768 г. отряд гайдамаков сжег пограничное с Польшей турецкое селение Балты.
Набег этот, ни в коем случае не входивший, в расчеты русского правительства, был истолкован как вызов, и, несмотря на все старания императрицы успокоить Порту, последняя, поставив для вида ряд совершенно неприемлемых для достоинства России условий и получив отказ, посадила нашего посла Обрезкова в Семибашенный замок и объявила войну.